Обгон без правил

Глава 4. Летний перерыв

Летний перерыв наступил не как праздник — как выдох. Тот самый, который задерживаешь слишком долго, а потом лёгкие горят, и ты наконец позволяешь себе вдохнуть полной грудью.

После Баку и трёх следующих гонок Норрис чувствовал себя выжатым до дна. Очки капали, скорость не ушла, но внутри поселилась глухая, монотонная пустота — как гул в пустом боксе, когда двигатель уже заглушили, а эхо всё ещё мечется между стенами. Он лежал в гостиничном номере после Венгрии, смотрел в потолок и понимал: ещё один уик-энд в режиме «держать лицо» — и он просто треснет.

Телефон в руке нагрелся. Палец завис над клавиатурой. Потом — быстро, пока внутренний цензор не включился:

«Ибица. Неделя. Просто отдохнуть. Без команды, без камер. Поедешь?»

Ответ пришёл через минуту. Ровно через минуту — будто Пиастри ждал.

«Когда вылетаем?»

И вот теперь они стояли на пристани. Солнце палило плечи, ветер с моря приносил запах соли и нагретого дерева, а перед ними покачивалась арендованная яхта — белая, обтекаемая, без кричащей роскоши, но с той спокойной элегантностью, которая не требует лишних слов. Старший стоял в выцветших шортах и растянутой майке, волосы уже успели спутаться от влажного бриза. Младший — в своей вечной кепке, надвинутой низко, и простой белой футболке, которая сидела на нём слишком хорошо, чтобы быть просто футболкой.

— Никаких гоночных разговоров, — предупредил британец, когда они поднялись на борт и скинули обувь. Палуба под босыми ногами была тёплой, чуть шершавой, — Только море, еда и алкоголь.

— Договорились, — австралиец улыбнулся уголком рта. Но Норрис уже знал: этот парень никогда не выключает голову полностью. Даже сейчас, в отпуске, он оставался собранным — просто собранность стала мягче, тише, как приглушённый свет.

Первые два дня прошли идеально — до подозрительности гладко. Они плавали в бирюзовой воде, которая холодила разгорячённую кожу, загорали на палубе, чувствуя, как соль высыхает на плечах тонкой белой коркой, играли в глупые карточные игры, споря до хрипоты. Вечером первого дня устроили ужин прямо на яхте: свежие креветки, белое вино, фрукты, музыка из колонки. Старший много шутил — даже слишком, а Пиастри смеялся, запрокидывая голову, и это было так легко, так непривычно легко, что почти пугало.

На третий вечер они поехали в клуб.

Музыка гремела так, что вибрировало в ушах. Огни мелькали — синий, фиолетовый, красный, выхватывая из темноты лица, руки, блестящую от пота кожу. Тела двигались в такт, и британец пил больше обычного. Не до беспамятства, не до потери контроля — но ровно столько, чтобы мир по краям стал мягче и перестал колоться острыми углами. Австралиец пил меньше, но не отставал: танцевал рядом, иногда касаясь плечом, иногда позволяя притянуть себя ближе — на секунду, ровно на один удар сердца.

В какой-то момент они оказались на открытой террасе. Музыка сюда долетала приглушённым басом — уже не оглушала, а просто пульсировала где-то на границе сознания. Внизу шумело море, чёрное и бескрайнее, усеянное огнями далёких яхт.

— Я рад, что ты поехал, — произнёс Норрис, облокачиваясь на перила. Ветер трепал его кудри, и он щурился, глядя куда-то в темноту.

— Я тоже, — отозвался младший, и голос его прозвучал совсем рядом.

Слишком рядом.

Британец повернулся. Пиастри смотрел на него. В глазах отражались огни клуба — синие, красные, — и в этом мельтешении было что-то гипнотическое. Внутри у старшего всё сжалось и одновременно разжалось, как тугая пружина, которую держали слишком долго.

Он сделал шаг вперёд. Положил ладонь на талию австралийца — ткань футболки была тёплой и чуть влажной. И поцеловал.

Поцелуй вышел неловким от волнения, от неуверенности, от того, что он запрещал себе это слишком долго. Но горячим. Настоящим. Оскар замер на долю секунды ровно настолько, чтобы британец успел испугаться, — а потом ответил. Его ладони легли на плечи Норриса, притягивая ближе, и в этом движении не было ни капли сомнения. На вкус — соль, вино и что-то очень родное. То, что не описать словами.

Старший отстранился первым.Сердце колотилось так, будто он только что проехал круг за гранью возможного. Во рту пересохло.

— Чёрт… Я… я был пьян, — выдохнул он, отступая на шаг. Рука сама взметнулась к лицу, потёрла переносиц, — Прости. Я не должен был.

Младший смотрел на него долго. Губы чуть припухли, влажно блестели в свете огней. Глаза — тёмные, бездонные, и в них не было ни растерянности, ни сожаления.

— Я не был, — произнёс он спокойно.

Норрис моргнул.

— Что?

— Я не был пьян, — повторил Пиастри. Голос ровный, тихий, но в нём звенела сталь, — И ты тоже не был. Не настолько.

Тишина обрушилась, как волна о борт. Только музыка далёкая, чужая, и шум моря где-то внизу.

Британец провёл рукой по лицу, пытаясь собрать мысли, которые разбегались во все стороны и не собирались воедино.

— Оскар… это всё усложнит. Команда, пресса, контракты… Если кто-то узнает…

— Я знаю, — австралиец сделал шаг вперёд и осторожно, почти невесомо взял его за руку. Пальцы переплелись — горячие, чуть дрожащие, — Но я не жалею. И ты тоже не жалеешь. Просто скажи это.

Старший закрыл глаза. Шумно выдохнул. А потом кивнул — коротко, но твёрдо.

— Не жалею.

В клуб они не вернулись. Ушли на яхту пешком по ночной Ибице — мимо спящих улочек, мимо пахнущих хвоей оград, мимо собственных страхов, которые вдруг стали меньше. Сидели на палубе всю ночь, укрывшись одним пледом, разговаривая обо всём и ни о чём. Младший не давил. Не пытался поцеловать снова. Просто был рядом — и иногда их пальцы переплетались сами собой, без спроса, без причины.

На рассвете, когда небо над морем стало персиковым, — британец, уже почти засыпая, прислонился головой к плечу Пиастри. Веки слипались, мысли путались.

— Что мы делаем? — прошептал он едва слышно.

Австралиец повернул голову, коснулся губами его виска — легко, как пёрышко.

— То, что давно хотели, — ответил он тихо. — Просто раньше не решались..