Обгон без правил

Глава 3. Командная политика

После Сингапура прошло две гонки. Те ночи душные, пропитанные невысказанным — остались где-то позади, но шлейф от них всё ещё тянулся за ними обоими. Никто не заговаривал о том, что изменилось в те короткие часы между финишем и рассветом. Просто что-то сдвинулось — едва заметно, как стрелка на приборной панели, и теперь каждый взгляд, каждое случайное касание несли в себе дополнительный вес.

Баку встретил их жарой и ветром, который нёс песок с пустыни. Мелкая пыль оседала на языке, на губах, на горячем асфальте трассы, проложенной прямо сквозь старый город. Башни вперемешку с булыжными мостовыми, запах нефти и пряных специй с придорожных лотков — всё это создавало странное, почти сюрреалистичное ощущение, будто они попали в декорации, где вот-вот должно что-то произойти.

Норрис финишировал четвёртым в Монце и шестым здесь, на каспийском берегу. Пиастри — вторым и третьим. Разница в очках начала расти, как трещина на лобовом стекле, и в команде это уже не скрывали. Это витало в воздухе моторхоума: в том, как инженеры быстрее реагировали на запросы австралийца; в том, как на брифингах его имя произносили чуть раньше; в том, как Зак Браун одобрительно хлопал младшего по плечу, а старшему доставался лишь короткий кивок.

На брифинге перед квалификацией руководитель сидел с довольным видом, откинувшись в кресле. Инженеры разложили данные на мониторах: у австралийца машина вела себя стабильнее в высоких температурах, баланс шасси держался лучше, износ резины был предсказуемее. Британец слушал молча, кивая в нужных местах, и на его лице застыло то самое выражение, которое он носил как щит последние полгода, — вежливое и непроницаемое. Когда ему сказали, что на завтрашнюю гонку младшему дадут новый аэродинамический пакет первым, он просто улыбнулся своей фирменной улыбкой — широкой, открытой, и оттого ещё более фальшивой:

— Нормально. Главное — чтобы команда выиграла.

Но внутри всё кипело. Не пожаром, нет. Скорее — как масло на перегретой сковороде: тихо, но готовое вспыхнуть в любую секунду.

Вечером старший не пошёл ужинать с командой. Отговорился усталостью, хотя все знали: после таких дней он обычно первым тащил всех в ресторан, заказывал смешные коктейли и рассказывал дурацкие истории. Он заперся в номере, включил симулятор и гонял круг за кругом, пока глаза не начали слезиться от напряжения, а пальцы не занемели на руле. Телефон пару раз вибрировал где-то на тумбочке — сообщения от Пиастри. Сухие, короткие: «Ты как?», «Может, поговорим?», «Я в лобби». Британец не отвечал.

В дверь постучали в половине двенадцатого.

— Я знаю, что ты там.

Голос младшего был спокойным, но в нём звенела та самая нотка — тихая, настойчивая, с которой он проходил повороты на трассе. Не пробивал, но и не отступал.

Норрис открыл не сразу. Стоял у двери почти минуту, прижавшись лбом к прохладному дереву, собирая остатки самообладания. Потом щёлкнул замком.

Пиастри вошёл и оглядел комнату — цепким, быстрым взглядом. Разбросанные бутылки из-под воды, включённый ноутбук с зависшей телеметрией, шлем, лежащий на столе как безмолвный упрёк. И сам британец — босиком, в мятой футболке, с красными от недосыпа глазами.

— Ты избегаешь меня уже три дня, — произнёс он прямо.

— Я занят.

— Неправда.

Старший отвернулся к окну. За стеклом горели огни бакинской трассы — вечерние тесты ещё шли, и далёкий гул двигателей напоминал раскаты грома.

— Что ты хочешь услышать, Оскар? Что я рад, что тебе дают лучшее оборудование? Рад. Правда. Ты заслужил.

— Но?

Норрис резко повернулся. В глазах — загнанное, отчаянное.

— Но когда Зак говорит «давайте дадим Пиастри преимущество, у него лучше темп», я чувствую себя запасным колесом! Я тот парень, который привёл команду к победам, а теперь меня понемногу отодвигают. И ты… ты просто принимаешь это. Молчишь и едешь быстрее.

Младший сжал челюсть. На скулах заходили желваки. Впервые старший увидел в его глазах не просто ровное внимание — настоящую, искреннюю злость. Не на себя. За себя.

— Ты думаешь, мне легко? — голос австралийца остался тихим, почти шёпотом, но в нём звенела сталь, — Я каждый раз, когда мне дают обновление первым, думаю о том, как ты это воспримешь. Я просил их дать тебе тоже. Они сказали: «стратегия команды». А я не могу отказаться, потому что это моя работа. Я не просил быть лучше тебя. Я просто не хочу проигрывать.

Британец опустился на край кровати, обхватил голову руками. Пальцы запутались в волосах, плечи ссутулились.

— Я знаю. Я знаю, что веду себя как мудак. Но… чёрт, Оскар. Я боюсь. Боюсь, что в конце сезона ты будешь первым номером, а я — «опытным напарником, который помогает молодому». Я всю жизнь был тем, на кого смотрят. А теперь…

Пиастри подошёл и сел рядом. Не касаясь. Между их плечами осталось сантиметров десять — целая пропасть и в то же время ничтожно малое расстояние.

— Я не хочу быть первым номером, если это значит потерять тебя.

Норрис поднял глаза. Между ними и вправду было меньше метра.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что сказал, — Младший смотрел прямо, не моргая, и в его карих глазах горело что-то, что он больше не пытался спрятать,— Мне плевать на номера в команде, если после каждой гонки ты будешь закрываться вот так. Я не хочу быть твоим конкурентом. Я хочу быть… тем, кто рядом. Даже когда всё идёт к чертям.

Повисла тишина. Такая глубокая, что старший слышал, как бьётся собственное сердце — гулко, часто, где-то в горле. За окном снова взревел чей-то мотор, но здесь, в номере, время застыло.

— Я ревную, — признался он шёпотом, — Не к победам. К тому, как спокойно ты всё это принимаешь. Как команда смотрит на тебя. Как ты… не ломаешься.

Австралиец медленно протянул руку и положил ладонь на его колено. Простое, но тёплое почти невесомое касание. Кончики пальцев чуть дрожали — впервые он позволил себе выдать собственное волнение.

— Я ломаюсь. Просто не показываю. Особенно при тебе.

Британец накрыл его ладонь своей. Пальцы переплелись сами собой — неуклюже, робко, как в первый раз. И пусть это не было признанием в привычном смысле слова, но значило оно больше, чем любые фразы.

— Прости, — выдохнул старший, — Я не хотел срываться на тебе. Просто… всё накопилось.

— Я знаю. Поэтому и пришёл.

Они сидели так долго. Норрис постепенно расслабился, откинулся назад, на смятое покрывало, и потянул Пиастри за собой. Тот не сопротивлялся. Лёг рядом, плечом к плечу, глядя в потолок, где тени от уличных фонарей рисовали причудливые узоры.

— Завтра я буду гнать так, будто это моя последняя гонка, — тихо сказал британец.

— А я буду рядом. Чтобы поймать тебя, если что.

Старший повернул голову. Младший был совсем близко — ближе, чем когда-либо. Глаза серьёзные, губы слегка приоткрыты, дыхание ровное, но неглубокое. Воздух между ними потяжелел, стал плотным, как перед дождём. На секунду Норрису показалось, что сейчас случится что-то важное — то самое, о чём они оба не говорили последние недели, но что висело в воздухе каждый раз, когда они оставались вдвоём.

Но Пиастри просто улыбнулся уголком рта и легко, почти по-дружески толкнул его плечом.

— Спи давай. Завтра снова в бой.

— Останешься? — спросил британец, уже почти проваливаясь в сон.

— Останусь.

Младший выключил свет. В темноте старший почувствовал, как тот осторожно придвинулся ближе. Не обнял — просто был рядом. Тепло его тела ощущалось даже сквозь разделявшие их сантиметры. И этого оказалось достаточно, чтобы узел в груди снова немного ослаб, а дыхание стало глубже и спокойнее.

За окном шумел Баку — ночной, ветреный, бессонный. А в маленьком гостиничном номере Норрису не хотелось бежать от собственных мыслей.