Обгон без правил

Глава 1. После финиша

Монако душил. Не жарой — её как раз можно было терпеть, а чем-то другим. Липким ощущением, что ты вечно кому-то должен. Улыбнуться, когда хочется заорать. Пожать руку, когда пальцы дрожат. Сделать вид, что всё в порядке, когда внутри выжженное поле.

В воздухе висела мелкая водяная пыль — не то от фонтанов, не то от моря, не то от чьего-то дорогого парфюма, который выветрился из салона, но остался в памяти. Пахло мокрым камнем, нагретым за день и теперь остывающим, и чем-то приторным — кажется, освежителем из коридора паддока, который никогда толком не справлялся со своей работой.

Норрис сидел на низком пластиковом стуле в углу гаража McLaren, уставившись в одну точку на бетонном полу. Шлем валялся у его ног перевёрнутый, беспомощный, как трофей, который никто не хотел брать. Комбинезон расстёгнут до пояса, ткань прилипла к груди, волосы потемнели от пота и торчали в разные стороны. Радио всё ещё шипело в ушах белым шумом, хотя гонка закончилась двадцать минут назад. А может, двадцать лет — британец уже не чувствовал разницы.

DNF. Ноль очков. Опять.

— Ландо, мы можем поговорить? — инженер стоял рядом, голос осторожный, почти извиняющийся, будто он боялся, что пилот взорвётся у него прямо в глазах.

Старший поднял взгляд — тяжёлый, воспалённый.

— О чём? О том, как вы опять дали мне машину, которая умерла на втором секторе? Или о том, как я снова подвёл команду?

— Это не…

— Не надо. — Он встал резко, стул отъехал назад с противным скрипом, проехавшимся по нервам, как ногтями по стеклу, — Просто… оставьте меня.

Вокруг уже собирались люди. Камеры, механики, кто-то из PR-отдела с застывшей на лице профессиональной эмпатией. Все смотрели. Всегда смотрели. Норрис чувствовал этот взгляд кожей — тяжёлый, оценивающий, жадный. Трибуны, пресса, социальные сети — все ждали, когда же британский любимец наконец сломается по-настоящему. Когда улыбчивый парень из трансляций перестанет шутить и покажет то, что прячет за зубами.

Он протиснулся сквозь толпу — плечо задело чей-то объектив, кто-то попытался похлопать по спине, и вышел в коридор паддока. Здесь было чуть тише, но сердце колотилось так, будто он всё ещё гнал по узким улочкам. В ушах стоял визг тормозов и тот мерзкий, сухой щелчок, с которым двигатель просто… умер.

— Ландо.

Голос был тихий. Спокойный. С той особенной, нездешней ровностью, от которой хотелось либо заорать, либо прижаться лбом к прохладной стене и выдохнуть наконец.

Пиастри стоял у стены, уже переодетый в обычную одежду — чёрная футболка, свободные шорты, кепка низко надвинута на глаза. В руках две запотевшие бутылки воды. Одну он молча протянул.

— Не надо, — буркнул старший, но бутылку все равно взял. Пальцы всё ещё дрожали.

— Ты весь дрожишь.

— Адреналин.

Оскар не ответил. Просто сел рядом — на холодный бетон, скрестив ноги. Молча. Как всегда. Австралиец умел быть рядом так, что это почти не ощущалось, пока вдруг не становилось понятно: ты не один. Кто-то дышит в унисон с тобой. Кто-то остался, когда все остальные ушли.

Они вышли через служебный выход — тот, которым обычно пользовались механики, чтобы покурить в тишине. Здесь не было фонарей, только тусклая лампочка над дверью. Ночь встретила их влажной духотой и запахом бриза — море было где-то рядом, невидимое, но обволакивающее, где бы ты не находился.

Пиастри шагал чуть впереди, руки в карманах шорт, кепка по-прежнему низко. Норрис шёл следом и зачем-то смотрел на его затылок — на то, как коротко подстрижены его волосы, как белоснежная кожа выглядывала над воротником футболки. Он не знал, почему это замечает. Просто всегда завороженно смотрел.

Где-то слева, за каменной стеной, гудела вечеринка. Не их. Чья-то чужая радость долетала обрывками — смех, звон бокалов, басы, от которых чуть вибрировало под ногами. Британец подумал: «Там, наверное, шампанское льётся рекой. А мы идём к машине молча, и это странно, но… правильно».

Они ещё не были теми, кто делит тишину как общую тайну. Они были просто напарниками. Двумя людьми, которые знали друг о друге всё и одновременно ничего.

Каждый раз, когда австралиец обгонял его на трассе, старший чувствовал не только досаду, но и что-то ещё — горячее, непрошеное, что он запрещал себе называть. А Оскар каждый раз, когда видел, как Ландо смеётся с механиками, отводил глаза слишком быстро, будто его застукали за чем-то неприличным.

Они не говорили об этом. Может, и не собирались. Но когда Норрис споткнулся о выбоину в асфальте, рука Пиастри мгновенно взметнулась — поддержать за локоть. Всего секунда. И оба сделали вид, что ничего не произошло.

— Моя машина там, — сказал Оскар, кивнув в сторону полупустой парковки.

— Я могу вызвать такси.

— Можешь. Но не будешь.

Британец коротко усмехнулся — впервые за весь этот бесконечный вечер.

В салоне пахло новым пластиком, кондиционированной прохладой и едва уловимо — парфюмом младшего. Что-то свежее, с горьковатой цитрусовой ноткой, как цедра лимона. Норрис откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Тишина в салоне была приятной, не давящей — она обволакивала, как тёплая вода.

— P2, — сказал он наконец, не открывая глаз, — Поздравляю.

— Спасибо.

— Ты заслужил.

Австралиец не стал скромничать. Просто кивнул. Ландо это всегда в нём уважал — парень не играл в ложное смирение, не бормотал «ой, мне просто повезло». Он делал свою работу. И делал её лучше всех.

— Ты злишься, — произнёс Пиастри через пару минут, когда они уже выезжали из зоны паддока. Двигатель работал ровно, мягко и совсем не так, как тот, что предал старшего сегодня.

— Да, злюсь. На себя. На машину. На этот проклятый город.

— А на меня?

Норрис открыл глаза и повернул голову. Младший смотрел на дорогу, но уголок его рта чуть приподнялся — та самая, едва заметная улыбка, которую он, казалось, приберёг специально для этого момента.

— На тебя сложнее всего злиться, — честно ответил Ландо, — Ты как… нейтральная зона. Даже когда обгоняешь меня.

Оскар тихо фыркнул, и этот звук был похож на одобрение.

Отель оказался тем же, что и всегда — высокий, роскошный, с видом на море. Стеклянные двери разъехались беззвучно, кондиционированный холод встретил их в лобби. В лифте они стояли плечом к плечу, и старший заметил, что на запястье у младшего всё ещё краснела полоса от гоночного браслета. Тонкая, воспалённая, как напоминание. Сам он до сих пор не мог унять дрожь в пальцах.

— Заходи, — сказал Норрис, когда дверь его номера мягко щёлкнула, пропуская их внутрь.

Пиастри не спросил «зачем». Просто вошёл.

В номере было тихо. Только шум кондиционера — белый, монотонный, и далёкий гул вечеринки с террасы где-то внизу. Британец сразу направился к мини-бару, достал две маленькие бутылочки виски и банку колы. Оскар взял протянутый стакан, но пить не спешил — просто держал в ладони, и лёд тихо позвякивал о стекло.

— Ты сегодня чуть не разбился, — сказал он вдруг, и голос прозвучал глухо, серьёзно.

Ландо замер. Рука со стаканом остановилась на полпути.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке уже третий месяц.

Старший поставил стакан так резко, что тёмная жидкость плеснулась через край, оставив мокрый след на полированном дереве. Он резко обернулся.

— И что ты предлагаешь? Пойти к психологу команды? Рассказать, как я боюсь, что меня заменят? Что Зак уже смотрит на меня как на бывшего вундеркинда, который больше не тянет?!

Пиастри поставил свой стакан на стол аккуратно, без единого звука, и сделал шаг ближе. Он был чуть выше, но сейчас казался не просто высоким. Он казался… надёжным. Как скала. Как что-то, обо что можно опереться и не упасть.

— Я предлагаю, — произнёс он тихо, но отчётливо, — чтобы ты хоть раз в жизни сказал вслух, что тебе паршиво. Не шутками. Не «всё норм, бро». Не «я справлюсь». А по-настоящему.

Норрис смотрел на него. На спокойные карие глаза, в которых сейчас плескалось что-то слишком тёплое, слишком внимательное. На чуть нахмуренные брови. На то, как челюсть австралийца слегка сжата — будто он сам нервничает, но держит себя в руках.

— Мне паршиво, — выдохнул британец, и голос сорвался, треснул, как перетянутая струна, — Я… я выгораю, Оскар. Я выигрываю спринты, а потом просыпаюсь среди ночи и думаю: «А что дальше..?»Я смотрю на тебя — ты растёшь, ты стабильный, ты… чёрт возьми, ты лучше меня в последнее время. И я рад за тебя. Правда, рад. Но иногда я просто ненавижу себя за эту радость.

Тишина повисла в номере — густая, звенящая. А потом младший просто обнял его.

Не по-дружески. Не с похлопыванием по спине и дежурным «соберись, мужик». По-настоящему. Крепко. Одной рукой за затылок, запуская пальцы во влажные, спутанные кудри, другой — по спине, прижимая к себе так, будто хотел забрать себе хотя бы часть этой боли.

Ландо замер на долю секунды, а потом вцепился в его футболку мёртвой хваткой, до побелевших костяшек, как тонущий хватается за единственный спасательный круг.

— Ты не хуже, — прошептал австралиец куда-то в его волосы. Голос прозвучал мягко, но твёрдо, — Ты просто устал быть идеальным и это нормально. Это чертовски нормально, слышишь?

Норрис не заплакал. Он уже давно разучился — слишком много камер, слишком много глаз и людей, которые ждали от него только улыбки. Но что-то внутри, туго завязанное в узел последние полгода, вдруг чуть ослабло. На миллиметр. На один глубокий вдох.

Они стояли так долго. Пока дыхание старшего не выровнялось — уже не рваное, не судорожное. Пока Пиастри не отстранился, но не совсем: его ладонь осталась лежать на плече британца. Такая тёплая и надёжная.

— Останься, — сказал вдруг Ландо, и голос прозвучал хрипло, уязвимо,— Просто… посиди. Я не хочу быть один сегодня.

Младший кивнул.

— Я никуда не уйду.

Он снял кепку, бросил на кресло и сел на край кровати — просто, буднично, как будто делал это сотню раз до этого. Ландо рухнул рядом, даже не раздеваясь. Пахнущие потом и бензином, уставшие до дрожи в костях, они лежали на смятом покрывале и смотрели в потолок. Некоторое время просто молчали, и это молчание было лучше любых слов.

— Знаешь, — произнёс Оскар, глядя в белую пустоту над головой, — когда я пришёл в команду, я думал, что ты будешь тем самым ярким, шумным напарником, с которым невозможно ужиться. Тем, кто вечно тянет одеяло на себя. А ты… оказался человеком, которого хочется защищать.

Старший повернул голову. Их взгляды встретились. Карие глаза напротив такие глубокие, как лесное озеро, — смотрели прямо на него, не убегая.

— Осторожнее, Пиастри. А то я ещё подумаю, что ты меня лечишь.

— Может, и лечу, — спокойно ответил младший, — Кто-то же должен.

Норрис улыбнулся. Впервые за весь этот бесконечно длинный день — по-настоящему. Не для камер, не для прессы и команды. А просто потому что впервые за долгое время кто-то был рядом. Не из-за контракта и пиара. Просто так.

— Спасибо… что забрал меня сегодня.

— Всегда буду.

За панорамным окном Монако продолжало жить своей блестящей, безжалостной жизнью — переливалось огнями, шумело прибоем, звенело бокалами на чьих-то яхтах. А в маленьком гостиничном номере впервые за долгое время стало тихо и тепло. Так тихо, что можно было наконец услышать, как бьётся собственное сердце. Так тепло, что дрожь в пальцах наконец унялась.