Обезличенность несогласных

Сегодня весь интернет набит разными изводами методички «Как помочь Украине, если вы из России». Среди вариантов, которые там предлагаются, один беспомощнее другого: пожертвовать немного денег, подписать какую-то петицию, выйти на улицу и т.д. При честном взгляде на все эти «методы борьбы», бессилие, охватывающее человека, кажется совершенно бездонным. К сожалению, это всё, что может предложить человеку современный мир.

При этом формы, в которых сегодня реализуется желание простого человека помочь «другому», имеют два взаимозависимых свойства. Первое: человек действует почти обезличенно — ваша фамилия обязательно затеряется в бесконечном списке подписантов петиции, а ваше лицо никто не вспомнит в рядах протестующих. Второе: вклад одного человека ничего не значит — все дружно смотрят и восхищаются общим числом участников или ужасаются количеством задержанных, заветная цифра облетает все новостные заголовки, а люди вокруг ждут, когда она достигнет того критического рубежа, который наконец позволит ситуации измениться. Но ситуация не меняется.

И проблема, разумеется, не в том, что каждый участник события упускает здесь свою заслуженную толику славы, но в том, что весь этот механизм принуждения государства к миру действует в отрыве от вашей собственной воли, лишает действие непосредственного отпечатка вашей личности и тем самым подавляет способность к реальному поступку. Общественный интерес человека осуществляется в современных условиях только в том случае, если он способен несогласованно объединиться с интересом миллионов подобных ему (или, что ещё хуже, с обществом в целом, как автономной сущностью, которая живёт по собственным законам, и интерес которой, на самом деле, может не всегда совпадать с желанием большинства). Обстоятельства нашей эпохи таковы, что в социальном пространстве действие становится действием, лишь когда оно исходит от лица всего общества, всё остальное — лишь копошение индивидов и их частных интересов в ткани социальной реальности, сливающееся в белый шум, лишённый логоса. В прямолинейном и тупом мычании толпы её желания можно различить лишь в самых смутных, редуцированных чертах, поэтому даже если общество в итоге оказывается способно на действие, то властью оно воспринимается не иначе как предупредительный сигнал красной лампочки лишённый какого бы то ни было содержания, кроме самого очевидного.

Помогая кому-то сегодня, мы чаще всего помогаем не конкретному человеку, но очередному безличному и воображаемому множеству: больным детям, протестующим или — как многие сегодня — украинцам. В итоге складывается противоречивая ситуация, когда личность без лица с самым искренним и благим намерением пытается помочь ближнему, который для неё остаётся навсегда скрытым в тумане войны. Стоит ли говорить, насколько глупой и совершенно недостаточной ощущается подобная помощь. Я не поверю никому, кто почувствует себя удовлетворённым подписанной петицией, пожертвованием или очередным публичным покаянием. И хотя это не значит, что такая помощь нереальна или неправильна, всё же она не является полноценным действием. Она — лишь фон для того, чтобы в оторванном от реальности действии себя выразило само общество, но не отдельная личность. Настоящий поступок требует взгляда другого и вещного мира, который его объединяет.

Но что значит такой поступок? Разве сегодня человек не действует? Универсальное своеобразие, которое открыла Арендт в жизни греческого полиса, происходит из понимания политической свободы. Человек свободен и не является вещью постольку, поскольку он способен в слове и действии сообщать миру не только своё мнение, настроение, чувство злости, скорби или радости, но самого себя, то, что иначе называют словами субъектность, харизма или самость — уникальный отпечаток человеческого существа, который никогда не разлагается на сумму его свойств и функций.

Совместная жизнь греков (да и большинства других древних народов) заключала в себе удивительный парадокс: их коллективная идентичность, обобщающая человеческую множественность, не подавляла уникальность отдельной личности, и каждый обладал способностью действовать от своего лица. Эпохе идеологий почти целиком удалось стереть это свойство публичного пространства, как, собственно, и само публичное пространство в целом, заменив его пространством общественным. Какими бы не были декларации нынешних идеологий, идея любого национального государства, капитализма, коммунизма, глобального общества и т.д. в своём логическом пределе оборачивается усатой пастью Левиафана, проглотившим и подчинившим себе сонм человеческих жизней.

Нововременная кислотность желудочного сока с большим или меньшим успехом растворила человеческую субъектность, понимаемую прежде всего как способность к действию, и обнажила вместо неё одинокость существования, индивидуальность человеческой жизни, то есть нашу способность выбора. Некогда безличные и недвижимые трансцендентальные категории блага, истины и добродетели утратили свою силу, и вместо них на землю спустились их жутковатые эрзацы, ставшие реальными сущностями со своими интересами и внутренними законами функционирования. Такими, например, сегодня являются любое государство с его ragion di stato или массовое общество. И пускай нововременной индивидуализм, в отличие от идеи тотальности, всё ещё способен сохранять своеобразие человеческих личностей, он всё же почти никогда не даёт им объединиться в политическое множество.

Мы живём в мире демиургических невидимых чудовищ, которые взамен нашего беспечного и удобного существования требуют от нас жертвы в виде собственной свободы. Человеческая субъектность при этом оттеснена в какую-то отдельную и очень узкую плоскость уже не политического, но социального существования, которая всю прежнюю историю мира была связана лишь с рабским трудом и тупым поддержанием собственной даже не жизни, а жизнедеятельности. Реализовать себя в труде — фраза, которая не имела смысла для любого свободного афинянина, как и нам сегодня непонятно, почему Евтер в разговоре с Сократом не может решить, что лучше — трудиться или просить милостыню, и когда Сократ отвечает ему, что было бы лучше наняться к кому-нибудь на работу, Евтер сокрушённо говорит, что «не вынесет рабства».

При всём том, что желание помочь — это всегда правильная интенция, форма, в которой она чаще всего реализуется, оказывается бездейственна. Наше самоутешение и самооправдание состоит в том, что, выходя на улицы или призывая кого-то к мнимому миру, мы убеждаем самих себя в собственном неравнодушии. Однако, если мы прислушаемся к этому неравнодушию внимательно, то различим в нём лишь любовь ко всему человечеству, и любовь эта порочна в силу того, что она всегда виртуальна. Можно любить человека, но нельзя — человечество (Толстой).

Реализуя своё недовольство через протест, в особенности мирный протест, человек переходит в пространство безличного — каждый отчуждённый индивид сливается в неразличимую массу человеческих тел в странной надежде, что эта масса в какой-то момент обретёт реальную субъектность. Точно так же действует и государство, превращая ментов и чиновников в единый организм, в студенистую, ядовитую и гнилую медузу. Но в сложившейся системе государство почти всегда выигрывает — в силу того, что способно руководствоваться хотя бы волей своего правителя, который всё же имеет лицо, а значит харизму. Обидная уловка здесь в том, что если протест обретает своего лидера, то он в какой-то момент сам становится государством. В противном (и, к сожалению, нашем) варианте — не остаётся ничего, кроме социальной стихии, которая силой морского прибоя способна в лучшем случае смыть особенно заскорузлые слои бюрократии, но не тронуть само государство, в худшем же она просто разобьётся о камни. В конечном итоге эта стихия ничего не меняет, открывшееся место совсем скоро зарастёт новой бюрократической коростой.

В эти сумрачные времена не нужно искать новых идей, думать о геополитике и идеальной форме правления, молиться на экономику и стабильные институты. Ищите ближних, тех, перед кем вы готовы выступить с открытым лицом. А до тех пор стоит привыкнуть, что не будет героев, не будет личностей, не будет славных дел. Немеркнущая слава Гармодия и Аристогитона, появись они сегодня, мгновенно растворилась бы в этой идеологической щёлочи. Стоит признаться себе самому, что у вас не осталось ничего, кроме бесконечной ленты новостей да шума всеобщего возмущения, ненависти, скорби и взрывающихся ракет. Однако даже в самые тёмные времена не всё потеряно. В моменты, когда рёбра социальной структуры начинают трещать по швам, сквозь эти разломы становится видно, что время заботы о собственной жизни закончилось и грядёт время поступков.