Обетованные

1

Эти двое стоят на краю старой девятиэтажки, как живые «рабочий и колхозница», поднимаемые к облакам фундаментом руинной империи. Вектор их тяготения стремится вовсе не к высотам светлого завтра, а к спрятанному за кровлей дворовых тополей пыльному асфальту. Через несколько секунд их хрупкие черепа расколются, и всё содержимое их растечется кровавыми нимбами по твёрдой земле. А пока, уставшие и совершенно безразличные к смерти, они стоят прямо под небом и встречают лицом утренний ветер, вторя беспокойными сердцами играющему в наушниках биту.

Они нашлись в вечер одного из церковных праздников. Кажется, это было Благовещенье. Он болтался возле общежития, добивая вторую бутылку вина, так что сомнений в наступившем опьянении не оставалось даже у него самого. Напился он, разгоняя голодную мёрзлую тьму, предательски сгустившуюся в недрах юной души. А она, лёгкая и трезвая, пролетала мимо, завязывая на бегу шелковый голубой платок. 

   — Стоять!

И она остановилась. 

    — Далеко?

   — На службу.

   — С тобой можно?

   — Ну, пойдем. 

И они пошли.

   — А ты верующий?

    — Вроде того.

    — Но ты же бухой.

   — До церкви отпустит.

Между общежитием и церковью был один квартал. Он успел почитать ей Бродского и кратко изложить свой очередной, но вечный, концепт о любви и бытии, а она просто не мешала. Надо сказать, что раньше они уже пролистывали друг-друга в коридорах общежития, но от тех случайностей ничего не запоминалось, кроме приятных запахов тел. Церковь была набита народом. Древесные старухи, розовощекие свиньи, красивые женщины. Они скапливались, потели и молчали, число их на квадратный метр дома божьего росло с каждой минутой, пока всё это множество не сбилось в одну волноподобную материю, колышущуюся от длинной низкочастотной проповеди. Гравитационное притяжение этой материи было настолько велико, что оно было способно безвозвратно поглотить в себя даже божественную любовь. 

Эти двое остановились недалеко от входа. Она старалась думать только о боге, ибо все прочие думы приходили от лукавого. А он ловил баланс, пытаясь синхронизировать себя с осью своего тела, чтобы особо не шататься. И думал, конечно, только о ней. И смотрел на неё как на Марию, а она смотрела на икону Марии, а икона Марии смотрела на него. 

   — Пойдем покурим, а то душно. 

   — Ну, пойдем.

И они пошли.

Этиловый эфир окончательно выпарился из его сознания, и через дым своей сигареты, напоминавший причудливо растущие дендриты, он смог хоть на мгновение уловить её красоту. Она стояла неподвижно, но запечатлеть лицо её было практически невозможно. Оно, как и этот дым, находилось в непрекращающемся видоизменении, сохраняя абсолютную внешнюю статику, и с каждой новой переменой казалось ещё красивее, как будто стремилось достичь того предела, который смог бы ослепить смотрящего, лишить зрения, ибо красота дошла бы до границы непознаваемости. Она вдруг предложила послушать хороший альбом, и они сели в конец случайного троллейбуса, колесили по району и, взяв по наушнику, сделались двумя приемниками одной мелодии, доносившейся тонкими частотами из совсем другого, заповедного мира. 

Когда они вернулись в общежитие, солнце уже начало высветлять тёмные коридоры. Они пришли к дверям её комнаты.

   — Всё, иди к себе.

   — Я хочу тебя поцеловать.

   — Не сейчас.

   — Один раз.

   — Иди спать.

Он развернулся, ссутулился и побрёл к себе в комнату не до конца счастливым. 

   — Стой. Ладно, поцелуй меня.

Поцеловались.

Разошлись.

Вокруг густо заклубился багровый дым, формировавший своё собственное движущееся пространство. Он увидел её голову, чётко отделённую от тела и недвижимо парящую над землёй и, посмотрев вниз, понял, что и он сам потерял своё туловище. Головы их были похожи на принявшую контуры юных лиц лиловую плазму, которая, лишенная форменного постоянства, то рассеивалась в багровом тумане, то снова собиралась в самые разные конфигурации, предлагаемые смелой фантазией хаоса. Они заговорили друг с другом на мертвых языках синих запахов, пряных звуков и тихих красок. Так ими звучало всевышнее. И сказал он ей, а она сказала ему:

    — Теперь мы будем жить ровно столько, сколько будем любить друг друга. Даже если на это истратится вся вечность. А когда умрет любовь, тогда и мы умрем, тут же. 

Последние слова прозвучали так громко и ощутимо, что ему пришлось проснуться. А проснувшись, ему пришлось очутиться в тесной неубранной комнате общежития. «Сука», - горько сказал он и, натянув джинсы, выбежал в коридор. Он никогда не испытывал ничего подобного, первой пришедшей мыслью было добежать до её комнаты и убедиться в том, что он видел лишь сон и не иначе. Она открыла дверь, испуганно глядя на него, тело её было при ней. Ничего не говоря друг другу они быстро поняли, что, разойдясь после того поцелуя по своим кроватям, увидели один сон на двоих, их общий сон, который и на сон-то был похож едва ли.

2

Эти двое шли вдоль черных высоковольтных проводов, растянутых через необозримое зеленое поле. Голубая каёмка леса, разделявшая вдалеке поле и небо, тянулась как тонкий намёк на то, что поле это когда-то заканчивается. Из-за той каёмки выкатывалось большое рассветное солнце, от которого отходили прилипшие к небосводу желтоватые облака. Одно из таких облаков дотягивалось дугой до еще не успевшей скрыться луны, обхватывая её своим перьевым крюком. А внизу бродили они. Прошел уже год после того, как двое нашлись. Они остановились под высоковольтными проводами, увидав, как на них присела тяжелая черная птица. Птица замерла так, будто сама понимала, что схватилась когтями за собственную электрическую смерть. А двое задрали головы и смотрели. Их долгое молчание затаило что-то очень нервное, живое. 

   — Мне сейчас нужно кое-что тебе сказать, - медленно прошептала она. 

    — Мне тебе тоже. 

   — Тогда начни ты.

   — Ты помнишь, неделю назад я заезжал к Полине, помогал ей с переездом?

    — Да.

    — Она предложила выпить. Мы пили. И потом, я сам даже не помню как, мы с ней там, ну, короче…

    — Потрахались?

    — Да.

Она посмотрела на него с такой пустотой в глазах, что казалось, будто бы всё, что жило и волновалось внутри неё, в одну секунду выветрилось и рассеялось над бесконечным зеленым полем. Уголки её губ начали дрожать, она выпустила из себя сдавленный, изувеченный смех и побежала в сторону голубой каёмки леса. Он ринулся за ней, догнал и повалил на траву. И крепко держал её, пока она не устала дергаться и извиваться в его руках.

    — А я тебе вот что хотела сказать, - произнесла она, усмирив дух. Хотя теперь это уже не важно. Я тебя люблю…

Так они и лежали на этом поле, прижатые к огромной голубой планете, продолжавшей тихо плавать в черных водах галактики, не отпуская от себя глупых детей своих.

3

К тому моменту, как он спустя год уехал на север, они уже совсем потеряли связь друг с другом. Раз и всё. И дальше время долгими десятилетиями перемалывало в своих жерновах толчею событий, ночей и дней, но у каждого по-своему. Вопреки любой из своих юношеских мечт он стал вахтовиком, на собственной шкуре познав чрезмерную тяжесть труда, бесправие, социальную незащищенность, непрекращающиеся травмы, распад семьи и консервацию депрессивного состояния малых городов и сёл. Хотя, надо сказать, денег у него вполне хватало, чтобы обеспечить себя безбедной жизнью, а свою печень - циррозом. 

Она же стала самым модным столичным издателем. Из-под её лёгкой руки с красным маникюром выходило на свет всё то, что попадало под благоволение её собственных читательских вкусов. И, конечно же, её всемогущие связи потенциально заполняли телефонную книжку номером любого из ныне живущих людей на планете. Так что найти телефон вахтовика, с которым она не разговаривала уже без малого двадцать лет, ей не составило большого труда. 

    — Привет, узнал?

    — Узнал. У тебя голос совсем не изменился.

    — Сразу к делу. Скажи, сколько тебе сейчас лет?

    — Сорок.

    — А когда смотришь в зеркало?

    — В зеркале как будто двадцать… Постой, у тебя… 

    — Да. Нам с тобой нужно встретиться. Скажи куда, я прилечу.

Он стоял недалеко от трапа, когда она выглянула из дверей самолёта. Бороды, морщины и печать времени во взглядах остальных вываливавшихся пассажиров показались каким-то нелепым чудом рядом с не изменившимся ни на долю выражением её по-прежнему белёсого и лёгкого лица. И она тоже сразу узнала его, двадцатилетнего любителя вина. Они приблизились друг к другу и долго смотрели глаза в глаза, не способные под давлением нескрываемого удивления, накапливавшегося долгие годы, помыслить и осознать происходящее - друг перед другом стоят те самые ребята, которые когда-то, если воскрешать из пепла образы прошлого, ходили в церковь, пили вино, клялись вечностью и убегали в неё же. 

    — Не может этого быть, - пробурчал он себе под нос и медленно вытащил из отразившего двести солнечных ватт портсигара скрученную сигарету.

На глазах у неё задрожали слёзы, и к ним пришла тишина. И долго они еще стояли, глядя друг на друга и промерзая до костей, пока тишина эта не заскочила на хвост взлетавшего прямо за ними самолёта, умчавшись в светлое небо севера. 

    — Поедем в центр, тут рядом. Поешь.

Они приземлились за усыпанный крошками стол в старой столовой, напоминавшей о том, что все-таки осталась еще одна страна, не вышедшая из братства социалистических республик. 

    — Ты ведь не забыл тот сон.

    — Не забыл.

    — Я сама себе долго признаться не могла, но ты помнишь слова оттуда?

    — «Теперь мы будем жить ровно столько, сколько будем любить друг друга…"

    — Я двадцать лет смотрела на себя в зеркало… Слушай, дай закурить… Я каждое утро сминала кожу в гармошку, чтобы

появились хоть какие-нибудь морщины. Не сразу, но с ужасом я стала догадываться, что вся эта хрень связана с тем сном…Понимаешь? 

    — Да

    — Говори честно, ты что, еще меня любишь?

    — Не знаю.

    — Ты должен перестать меня любить, ты это понимаешь?! 

    — А как это?

    — Не знаю. Но знаю, что как только ты перестанешь маяться этой хернёй, мы снова будем жить как люди, не пугая никого

вокруг… А пока ты будешь меня любить - мы так и останемся теми, кем были хрен знает сколько лет назад.

    — Но ведь мы же умрем, если…

    — Ты в своём уме? Что это за бред?…

    — Постой, но а как же? «А когда умрет любовь, тогда и мы умрем». А? И вот еще что. Всё было бы, поверь, совсем иначе, если бы любил только я один…

    — Это ты о чем?

    — Ты сама еще любишь меня.

    — Нет, конечно!

Буфетчица принесла горячий кофе в картонных стаканах.

Появившись маленькой точкой, а затем, начав грызть пространство, между ними разрасталась дыра, пожиравшая слова, мысли, логику и оставлявшая лишь воющую пустоту внутри каждого из них.

    — Мы должны пойти с тобой в церковь, как в тот день. И попросить всё исправить. У вас здесь есть церковь?

    — Есть одна, но она закрыта на ремонт.

    — А в квартире у тебя есть иконы?

    — Ну есть одна, с Христосом. 

Он смотрел на них потемневшими глазами, а они сели прямо под ним. Говорила она.

    — Если слышишь. Избавь нас обоих от кары своей. Верни времени его привычный ход, позволь спокойно стариться. Если ты способен, прошу тебя, покончи со всем этим…

Тишина.

Приблизился вечер и он повёз её в место, над которым можно было увидеть сияние. Ехали они долго и разговорились, уже не умолкая. Говорили о жизни, смеялись, вспоминали. Купили по дороге водку, чтобы не замерзнуть. Ничего в них почти не поменялось, как будто в этой невидимой криокамере не было никаких временных измерений. Звездный экран забарахлил и выдал невиданной красоты танец магнитных излучений, похожий на ожившее полотно дорогого абстракциониста. 

    — Красиво, - констатировал он.

    — Безумно красиво…

4

Заканчивались и вновь начинались эпохи. Этим двоим довелось пережить не одно поколение своих потомков. Вся мировая скорбь и вся мировая радость уместились в них. Великая истина открылась им не сразу, а тогда только, когда им уже стукнуло лет по двести. Они каждый день видели друг друга двадцатилетними, и всё никак не могли перестать удивляться этому. Молодость их застыла тогда, когда началась любовь, а любовь так и не смогла кончиться. Они просто немного устали, им пора проснуться за пределом этой долгой жизни. Уставшие и совершенно безразличные к смерти, они стоят прямо под небом на крыше девятиэтажки и встречают лицом утренний ветер, вторя беспокойными сердцами играющему в наушниках биту. Раз. Два. Три. 

Ничего не видно. 

Слышны только голоса, летающие в темноте.

   — Ты здесь?

   — Я здесь.

   — Хорошо.