Обаяние инобытия

(о книге Дикой Ани «Тень открытых дверей»)

Если бы я был Дикой Аней, я бы, наверное, долго писал о скромного размера книжке, немного стесняющейся своей красивой обложки. Книга время от времени смотрела бы на меня с полки слегка обиженным взглядом – а может быть, это была бы совсем не книга, а, скажем, капуста, небольшой вилок белокочанной капусты, который я не взял: ещё чего, нести его в руках из магазина, потом в доставке закажу. А может, никакая не капуста, а, скажем, телёнок, набивающий свежими листьями травы бока, выращивающий на них пергамен для будущих тонких красивых книг и смотрящий на меня слегка обиженным взглядом.

Конечно, у Ани всё это получилось бы намного лучше. Намного удивительнее.

вообще-то теперь удивляться –

плебейская реакция

 Если бы я был профессиональным рецензентом, то, наверное, писал бы о лейтмотивах творчества Дикой Ани, о сквозных темах, тут и там встречающих нас в сборнике. Об общественном транспорте и магазинах, в которых внешнее не сталкивается агрессивно с лирическим «я», а обретает в своём избыточном многообразии некое подобие души, самости, и, в конечном счёте, даже самоуважения. О ветрах, несущих в холодном небе над городом целлофановые пакеты, стальные запятые и печальных людей – и рыбах, приплывающих из околоплодных вод, готовящих ручьистые речи, немигающе немёрзнущих. О праздниках, праздниках, праздниках, оставляющих за собой бесчисленные жертвы генеральной уборки.

Писал бы о крепком запахе художественной детали, на котором, кажется, временами всё держится – об упорных сорняках, жжёной пыли, оскорбительном кефире, бороздках от носа. И о том, что держится всё не на этом, что деталь может быть заменима – незаменима сплетающаяся из деталей нить, протянутая к личному опыту, к собственной фотографии «без ног» и эргономичной тумбочке.

Писал бы о «двоящемся» как будто по ошибке образе: вот пекарь то ли молится, то ли листает интернет-ленту, то ли распахиваются двери вагона метро, то ли раскрывается кокон насекомого. И о том, что ничего на самом деле не «раздваивается», что всё на самом деле одно (и другое, и третье), и лес литпроцесса всё так же открывает рты.

Писал бы о значимости визуального – разделения тела текста на строфы, на части, о появляющихся тут и там крестиках, извивающихся червячках а то и вовсе прорастающих ни с того, ни с сего на камне стиха крючках и точечках.

Конечно, у профессионального рецензента всё это получилось бы не в пример лучше.

 в моей голове происходит

*неразборчиво*

Если бы я был любителем размашисто обобщать и пространно философствовать о прочитанных текстах, то писал бы, конечно, о смерти. О том, что смерть и мёртвые – это самое что ни на есть нутряное сердце «Тени открытых дверей» (недаром же она зовёт «…поехали к мёртвым…»), и сердце это, парадоксальным образом, самое живое, самое обращённое к жизни, что только есть в этом творческом мире.

Писал бы о том, что таинства рождения и смерти в этом мире всегда происходят в присутствии множества очевидцев – и тем сбрасывают любой муар тайны, оказываются в беспощадном фокусе взгляда, памяти, книги. Что мертвецы здесь навсегда остаются, внимательно смотрят, крепко держат, многое для тебя сохраняют и передают – а сломанные живые прячутся в одеялах, блуждают в трансе, подходят к краю.

Рассуждал бы о том, что смерть и рождение в этом мире странно сближаются, обретают общие черты в общем-то нежелательного, но неизбежного приключения – галочка стоит, и нужно брать то, что дают за твою экзистенциальную мелочь. И ярче всего это сближение горит в лирических ролях, перетекающих, переливающихся, но принадлежащих одному и тому же «я»: внучки, дочери, матери. Пожалуй, именно в женской, не линейного, а циклического характера восприятия оптике эта близость видна ярче всего.

Прикинул бы, как детство, которое в книге везде, которым всё пропитано, становится не стереотипным «источником травмы», а просто источником, источником всего, источником, кажется, самого взгляда автора. А всё потому, что детство – это не какой-то отрезок в прошлом, детство и не думало обрываться, заканчиваться, детство непрерывно, просто детство – это не только радость, и не только нерадость. Детство – это всё, и тень его открытой двери никуда не исчезает, даже когда не видна.

Подумал был о том, насколько символична особая приверженность автора к несколько старомодным по нынешним временам «сильным финалам», ничего на самом деле не «финалящим», ничего не завершающим, но создающим лишь секундную иллюзию конечности для того, что невозможно даже прервать.

Само собой, нафилософствовать у нашего умозрительного публициста вышло бы намного занимательнее.

а потом мы просто ждали

когда всё это превратится в забавную историю

Но, если честно, после того, как закончишь читать «Тень открытых дверей», меньше всего хочется притворяться тем, кем ты на самом деле не являешься – ведь есть столько возможностей для притворства тем, кто ты, в какой-то степени, и есть. Поэтому скажу: я просто очень люблю тексты Ани, люблю их давно, для меня они что-то совсем не такое, как любые другие тексты, не такое, как мои, я не хотел бы писать так же – но хотел бы, чтобы её стихи продолжались, длились, были.

И нет, мне не кажется, что источник привлекательности текстов Дикой Ани какой-то необыкновенный, небывалый. Мне видится он вполне обычным – это обаяние инобытия, то самое, ради которого мы читаем сказки и мифы, или смотрим яркоцветные документалки с Дэвидом Аттенборо. И это инобытие живёт в её поэтике полно и органично, им пропитаны тексты о живых и о мёртвых, тексты абсолютно бытовые – и стопроцентно сюреалистические (между первыми и вторыми, впрочем, не оказывается никакой сущностной разницы).

Но если это самое инобытие так чисто, без остатка растворяется в современном городе, в комнатах и улицах, магазинах и автобусах, родильных домах и кладбищах – то где же на самом деле остаётся место для «обычного», рядового бытия, того, из которого мы смотрим на странные картинки иной жизни, и удивляемся? Да нигде на самом деле, нет его. Каждый из нас живёт в своём инобытие, не один, но один, в этом, как говорится, и прикол.

И вот эти ниточки, которые Аня протягивает из своего инобытия к инобытию нашему, эти символы неизбежного, но безнадёжного «инобытийного притяжения» - в них вся соль. Потому что

нужно любить

говорить о любви