Украинское чудо

или
Дечекизация
или
Анархия — мать порядка!
или
Радикальное решение проблемы стукачества и чекизма
или
Как бандеровцы реформировали ГУЛАГ и почему чекисты их так боятся и ненавидят?

Когда чекисты начали похищать Украинцев и вывозить их в ГУЛАГ, те узрели всю пропасть царившего там безпросветного московского рабства и... сделали радикальную политическую реформу: установили закон (точней, правовой обычай): «умри в эту ночь, у кого нечистая совесть!» И стали его придерживаться. В итоге из примерно 5000 заключённых было дечекизировано (вырезано) примерно 12, а совесть оставшихся ~4988 человек благополучно очистилась.

Таким образом, благодаря Украинцам и невиданной доселе радикальной украинской реформе случилось небывалое для московии ЧУДО: в ГУЛАГе воцарилась Свобода: репрессивная машина чекистов была фактически обезврежена!

Александр Солженицын описывает это Украинское чудо в своей известнейшей книге «Архипелаг ГУЛАГ», узником которого довелось побывать и ему самому...

Александр Солженицын:

Не знаю, где как (резать стали во всех Особлагах, даже в инвалидном Спасске!), а у нас это началось с приезда дубовского этапа — в основном западных украинцев, ОУНовцев. Для всего этого движения они повсеместно сделали очень много, да они и стронули воз. Дубовский этап привёз к нам бациллу мятежа.

Молодые, сильные ребята, взятые прямо с партизанской тропы, они в Дубовке огляделись, ужаснулись этой спячке и рабству — и потянулись к ножу.

В Дубовке это быстро кончилось мятежом, пожаром и расформированием. Но лагерные хозяева, самоуверенные, ослеплённые (тридцать лет они не встречали никакого сопротивления, отвыкли от него), — не позаботились даже держать привезённых мятежников отдельно от нас. Их распустили по лагерю, по бригадам. Это был приём ИТЛ: там распыление глушило протест. Но в нашей, уже очищающейся, среде распыление только помогло быстрее охватить всю толщу огнём.

Новички выходили с бригадами на работу, но не притрагивались к ней или для вида только, а лежали на солнышке (лето как раз) и тихо беседовали. Со стороны в такой момент они очень походили на блатных в законе, тем более что были такие же молодые, упитанные, широкоплечие.

Да закон и прояснялся, но новый удивительный закон: «умри в эту ночь, у кого нечистая совесть!»

Теперь убийства зачередили чаще, чем побеги в их лучшую пору. Они совершались уверенно и анонимно: никто не шёл сдаваться с окровавленным ножом; и себя и нож приберегали для другого дела. В излюбленное время — в пять часов утра, когда бараки отпирались одинокими надзирателями, шедшими отпирать дальше, а заключённые ещё почти все спали, — мстители в масках тихо входили в намеченную секцию, подходили к намеченной вагонке и неотклонимо убивали уже проснувшегося и дико вопящего или даже непроснувшегося предателя. Проверив, что он мёртв, уходили деловито.

Они были в масках, и номеров их не было видно — спороты или покрыты. Но если соседи убитого и признали их по фигурам, — они не только не спешили заявить об этом сами, но даже на допросах, но даже перед угрозами кумовьёв теперь не сдавались, а твердили: нет, нет, не знаю, не видел. И это не была уже просто древняя истина, усвоенная всеми угнетёнными: «незнайка на печи сидит, а знайку на верёвочке ведут», — это было спасение самого себя! Потому что назвавший был бы убит в следующие пять часов утра и благоволение оперуполномоченного ему ничуть бы не помогло.

И вот убийства (хотя их не произошло пока и десятка) стали нормой, стали обычным явлением. Заключённые шли умываться, получали утренние пайки, спрашивали: сегодня кого-нибудь убили? В этом жутком спорте ушам заключённых слышался подземный гонг справедливости.

Это делалось совершенно подпольно. Кто-то (признанный за авторитет) где-то кому-то только называл: вот этого! Не его была забота, кто будет убивать, какого числа, где возьмут ножи. А боевики, чья это была забота, не знали судьи, чей приговор им надо было выполнить.

И надо признать — при документальной неподтверждённости стукачей, — что неконституированный, незаконный и невидимый этот суд судил куда метче, насколько с меньшими ошибками, чем все знакомые нам трибуналы, тройки, военные коллегии и ОСО.

Рубиловка, как называли её у нас, пошла так безотказно, что захватила уже и день, стала почти публичной. Одного маленького конопатого «старшего барака», бывшего крупного ростовского энкаведешника, известную гниду, убили в воскресенье днём в «парашной» комнате.

...

Был случай, когда стукача не дорезали, он вырвался и израненный убежал в больницу. Там его оперировали, перевязали. Но если уж перепугался ножей майор, — разве могла спасти стукача больница? Через два-три дня его дорезали на больничной койке...

На пять тысяч человек убито было с дюжину, — но с каждым ударом ножа отваливались и отваливались щупальцы, облепившие, оплетшие нас. Удивительный повеял воздух! Внешне мы как будто по-прежнему были арестанты и в лагерной зоне, на самом деле мы стали свободны — свободны, потому что впервые за всю нашу жизнь, сколько мы её помнили, мы стали открыто, вслух говорить всё, что думаем! Кто этого перехода не испытал — тот и представить не может!

А стукачи — не стучали...

В Интернете есть также следующий текст без указания авторства:

...И вот в лагерях примерно в 1949 году появились первые партии оуновцев. Эти здоровые молодые широкоплечие парни осмотрелись и ужаснулись этой спячкой и принялись за дело. Им очень не понравилась царившая в лагере атмосфера: когда одна половина заключённых полностью зависела от другой, которая доносила. И они, привыкшие к сопротивлению, начали убивать доносчиков. «Умри в эту ночь, у кого нечистая совесть!», – таким был лозунг. ..Если до этого некоторые из заключённых, не в силах терпеть неволю, голод, унижение и рабский труд пытались убежать (обычно безуспешно), то есть, главной формой сопротивления было бегство, то отныне началась самоорганизация по национальному принципу. ...Они перестали быть бессловесными рабами. Следующим шагом была организация массовых восстаний по всему ГУЛАГУ: Воркутинское (1953), Норильское (1953), Кенгирское (1954) и т.д. Их движущей силой были украинцы. Этого тоже не могли простить «бандеровцам». Нельзя было простить яростного сопротивления. Извечное вставание и вставание с колен. Их нельзя было прикормить, приручить. Бандеровцы принесли непокорный мятежный дух, которым разбудили и других. Затем этот дух неповиновения передался и украинским диссидентам-шестидесятникам. Это был огромный сдвиг в ГУЛАГе. Солженицын пишет: «…удивительный повеял воздух… Мы стали свободны». Таким образом были отсечены щупальца – доносчики, предатели были истреблены. И Солженицын снова повторяет: «Не бывало! Воздух очищался от подозрений»; «Осведомительный аппарат, на котором зиждился ГУЛАГ, отказался работать…» Лагерное начальство, до этого знавшее абсолютно всё, «ослепло и оглохло». Ответом на начальственное: "Ну, рассказывай...", было молчание.

Так с кем вы воюете?

С теми, кто вас освободил?

С теми, кто принёс вам Свободу?