ОТКРЫВШИСЬ МИРУ

Иногда, чтобы снова научиться дышать, нужно встретить себя прежнего. Того, кто ещё помнит, как пахнет море и как смеются звезды.

Чонгук стоит на песке, все еще чувствуя тепло ладони Тэхена в своей руке. Он не понимает, что происходит. Его тело здесь, на этом белоснежном пляже, под этим нереально голубым небом, но его разум все еще там, в серой квартире, на холодном ламинате, среди осколков бутылок и разбитого будильника.

Он делает шаг. Песок приятно хрустит под ногами, нагретый солнцем, мягкий. Еще шаг. Тэхен идет рядом, не отпуская его руки, и Чонгук чувствует, как его пальцы слегка сжимаются, будто проверяя — не исчезнет ли он.

— Куда мы? — спрашивает Чонгук, и голос звучит глухо, безжизненно, почти как там, в квартире.

Тэхен оборачивается, смотрит на него с легкой улыбкой, но в глазах — понимание.

— Сначала поможешь мне, — говорит Тэхен, кивая куда-то вперед.

Чонгук поднимает взгляд. Неподалеку, на дорожке, ведущей от пляжа к домикам, пожилая женщина тащит тяжелую тележку, нагруженную коробками с фруктами. Она маленькая, сгорбленная, ее ноги утопают в песке, и каждое движение дается ей с трудом.

Чонгук смотрит на нее. Что-то внутри, то самое, что было похоронено под слоями апатии, дергается, но он не понимает, что это. Он просто стоит, глядя, как бабушка мучается, и внутри — пустота.

— Ты что, не видишь? — Тэхен наклоняет голову, вглядываясь в лицо Чонгука. — Ей тяжело.

— Вижу, — отвечает Чонгук безразлично, пожимая плечами. — Но мне-то что?

Тэхен смотрит на него несколько секунд. В его взгляде нет осуждения, только легкая грусть. Он приподнимает бровь, будто говорит: "Ну давай же, ты можешь".

И что-то внутри Чонгука — что-то древнее, забытое — вдруг дает трещину.

Он моргает. Смотрит на бабушку. На ее скрюченные пальцы, вцепившиеся в ручку тележки. На ее спину, согнутую под тяжестью. Она стонет, пытаясь сдвинуть тележку с места, и этот звук — тихий, почти беззвучный — проникает в его сознание, оседая где-то в груди.

— Черт, — шепчет он, и его ноги сами несут его вперед.

Он подходит к бабушке, берется за ручку тележки, перехватывая ее у женщины.

— Давайте я помогу.

Голос звучит ровно, но внутри — странное тепло. Еще слабое, почти незаметное, но оно есть.

Бабушка поднимает на него глаза — мутные, старческие, но в них мелькает удивление, а потом — благодарная улыбка.

— Ох, спасибо, сынок. Такой добрый мальчик.

Чонгук сглатывает. Он не чувствует себя добрым. Он не чувствует себя вообще никаким. Но он тянет тележку, и она поддается, сдвигается с места.

Он делает шаг, второй, третий. Песок уходит из-под ног, сменяясь твердой землей. Дорожка ведет вверх, к рынку, и он тянет тележку, напрягая мышцы. Его тело отзывается — реально, по-настоящему, не как в том тумане, который окутывал его годами.

И тут он слышит смех. Сзади.

Он оборачивается и видит Тэхена. Тот запрыгнул на тележку, прямо на коробки с фруктами, сидит на них, свесив ноги, и улыбается во весь рот.

— Ты что творишь?! — возмущается Чонгук, останавливаясь. — Слезай!

— Ну давай, давай, вези! — Тэхен хохочет, взмахивая руками, как маленький ребенок на карусели. — Я тоже хочу прокатиться!

— Ты совсем с ума сошел?! — Чонгук пытается стряхнуть его с тележки, но Тэхен цепляется за коробки, смеясь так заразительно, что Чонгук чувствует, как уголок его губ дергается. Он подавляет это, нахмуривается, пытаясь сохранить серьезность. — Слезай, придурок!

— Неа! — Тэхен поднимает ноги, чтобы Чонгук не мог до него дотянуться, и ухмыляется. — Вези меня, мой верный ослик!

Чонгук тяжело вздыхает, чувствуя, как где-то внутри — глубоко-глубоко — зарождается что-то вроде раздражения. Живого раздражения. Он хмурится, пытаясь подавить это чувство, но оно поднимается, согревая грудь.

— Я тебя ненавижу, — говорит он, но в голосе уже нет той пустоты. Там — слабый проблеск.

— Нет, любишь, — парирует Тэхен, подмигивая ему.

Чонгук фыркает, хватается за ручку тележки и тащит ее дальше, уже с дополнительным грузом в виде одного нахального парня. Он слышит, как позади бабушка смеется, прикрывая рот рукой, и этот звук — добрый, искренний — тоже проникает в него.

— Какой вы странный, молодой человек, — сказала с теплотой бабушка.

Он вез тележку до самого рынка. Руки тянут, мышцы ноют, но внутри странно спокойно. Когда он останавливается у прилавка, бабушка подходит к нему, кладет свою морщинистую ладонь на его руку.

— Спасибо, внучек, — говорит она, и ее глаза влажные. — Ты такой хороший мальчик. Мама тобой гордилась бы.

Чонгук замирает. Слова застревают в горле. Мама. Она упомянула маму.

Бабушка тянется к нему, берет его лицо в свои ладони, целует в щечку. Крепко, по-родственному, как своего внучка. А потом отдает банан из тележки и просто разворачивается и уходит, оставляя его стоять в ступоре.

Чонгук стоит, прикасаясь к щеке, к тому месту, где он до сих пор чувствует тепло ее губ. Это так странно. Так давно не случалось.

— Ну что, — раздается голос сбоку, и он видит Тэхена, который стоит вплотную, заглядывая ему в глаза, — мне повторить этот поцелуй?

Чонгук смотрит на него, и вдруг замечает, как близко он находится. Прямо перед ним, почти вплотную. Тэхен улыбается своей лукавой улыбкой, наклоняя голову, и в его глазах — смесь смеха и нежности.

Чонгук отшатывается, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Румянец — настоящий, теплый — заливает щеки, и он не может это контролировать. Внутри все переворачивается, сердце начинает биться быстрее, и он совершенно не понимает, что происходит.

— Неа! — выпаливает он слишком громко, отходя на шаг, потом на два.

Тэхен смеется, запрокидывая голову, и его смех эхом разносится по рынку.

— Покраснел! — констатирует он радостно. — Ты покраснел! Я видел!

— Заткнись! — шипит Чонгук, но голос его не злой, скорее смущенный. — Я просто... на солнце перегрелся! Жарко!

— Ага, конечно, — тянет Тэхен, подходя ближе, сокращая расстояние, и Чонгук снова отступает, спотыкаясь о коробку с кокосами. — «На солнце», да? А щеки красные?

— Я тебя убью, — бормочет Чонгук, но в голосе — смешинка. Он сам ее слышит. И эта смешинка пугает его, потому что она настоящая.

Тэхен хватает его за запястье и тянет за собой, убегая от стоящих рядом людей, которые смотрят на Чонгука с теплом и улыбками.

— Пошли, я покажу тебе кое-что!

Они бегут через рыночную площадь, пробираясь сквозь ряды с цветами и фруктами. Чонгук спотыкается, но Тэхен не дает ему упасть — ведет, тащит, смеется.

Они врываются в бар у моря, почти без стен. Только это не тот бар, к которым привык Чонгук. Здесь нет дыма, нет темноты, нет тяжелого запаха алкоголя и дешевой тоски. Здесь музыка — яркая, ритмичная, гавайская. Здесь люди танцуют, кружатся, хлопают в ладоши. Здесь — жизнь.

Чонгук останавливается, переводя дыхание. Его сердце бьется в груди, он весь потный, в легких — свежий воздух, а не та противная горечь сигарет. Он подходит к стойке, и его рука привычно тянется к бутылке алкоголя. Пальцы почти касаются стекла, когда он слышит голос рядом:

— Уверен?

Тэхен стоит рядом, смотрит на него спокойно, без осуждения. Просто вопрос. «Уверен ли ты в этом выборе?»

Чонгук замирает. Смотрит на бутылку. Потом на Тэхена. Потом снова на бутылку.

Что-то внутри — то самое, что уже начало шевелиться — не дает ему взять ее. Он видит свое отражение в стекле — он выглядит нормально. Живо. Не как тот, кто валялся на полу своей квартиры в луже собственной апатии.

— Нет, — говорит он, убирая руку. — Не уверен.

— Вот и отлично! — Тэхен хватает его за плечи и тащит в центр зала, туда, где танцуют люди. — Тогда танцуй!

— Я не умею! — протестует Чонгук, но его ноги уже двигаются сами, неуклюже, зажато.

Он стоит, как вкопанный, пытаясь понять, что делать, как двигаться, как вообще оказался здесь. Вокруг — смех, музыка, яркие юбки, и он чувствует себя чужим.

Но Тэхен танцует рядом. Его движения свободные, пластичные, как будто он родился на этом танцполе. Он заливисто смеется, кружится, и его энергия начинает передаваться Чонгуку.

— Просто двигайся, Чон, — кричит Тэхен, подбадривая его, — не думай!

Чонгук смотрит на него. Потом оглядывается вокруг. Люди танцуют, все улыбаются, им весело, они живут. И он вдруг чувствует, как его ноги начинают двигаться — сначала робко, потом смелее.

Он качает головой в такт музыке, его плечи начинают покачиваться, руки поднимаются. Смешно, неуклюже, но — честно. Тэхен замечает это, радостно вскрикивает, подходит ближе, берет его за руки, заставляя двигаться в паре.

— Да! Вот так! — Тэхен смеется, и его глаза светятся.

Чонгук смотрит на него, и уголки его губ ползут вверх. Он пытается их сдержать, но они не слушаются. Улыбка прорывается, сначала робкая, потом шире.

Они танцуют. Вместе. Руки соприкасаются, пальцы переплетаются. Тэхен смеется, и Чонгук смеется в ответ. Внутри — легкость. Странная, забытая, почти болезненная в своей новизне.

Когда музыка затихает, они оба тяжело дышат. Тэхен смотрит на Чонгука, чуть наклонив голову.

— Вот ты какой, когда улыбаешься, — говорит он, и в его голосе — тепло. — Хорошенький.

Чонгук отводит взгляд, чувствуя, как снова краснеет. Но внутри — не пустота. Внутри — что-то, бьющееся о ребра. Живое.

Джунгли шумят. Здесь все по-другому: влажный воздух, тени от высоких пальм, лианы, свисающие с деревьев, и множество звуков — пение птиц, стрекот цикад, журчание где-то вдалеке. Солнце пробивается сквозь густую листву, создавая причудливый световой узор на земле.

Тэхен идет впереди, раздвигая ветки, указывая Чонгуку путь.

— Осторожнее, тут корни, — предупреждает он, перешагивая через огромный древесный корень.

Чонгук идет следом, то и дело оглядываясь на звуки, которые доносятся из глубины. Это место похоже на тысячи летних приключений, которые он никогда не пережил. Он чувствует, как от его кожи поднимается пар, как дышится полной грудью, как каждый вдох — как первый.

Среди деревьев мелькает что-то маленькое и рыжее. Чонгук успевает заметить, как мимо них проскакивает обезьянка — смешная, с большими глазами, явно удивленная их присутствием. Она останавливается на ветке, смотрит на Чонгука, наклоняя голову.

— Смотри, — тихо говорит Тэхен, показывая в ту сторону.

У Чонгука в руке — банан, который он взял у бабушки на рынке, когда та настаивала, что он обязательно должен взять что-то «на дорожку». Он даже не заметил, как все это время нес его. Сейчас он поднимает руку, собираясь откусить, и в этот момент обезьянка срывается с места.

Она пролетает мимо них, молниеносная и шустрая, и выхватывает банан из руки Чонгука за долю секунды. Прыгает на другую ветку, садится, держа банан, и начинает его чистить, издавая при этом смешные звуки.

Чонгук застывает с пустыми руками, глядя на наглую обезьянку.

— Ты... ты серьезно?! — восклицает он, его лицо выражает искреннее возмущение. — Это был мой банан!

Обезьянка смотрит на него, чистит банан, потом издает звук, который очень похож на смех. Она закидывает голову, как будто дразнит его.

— Ну ты наглая, — Чонгук сжимает кулаки, но внутри — не злость, а что-то иное. Смесь удивления и веселья. — Отдай! Это мой!

Он протягивает руку, будто может дотянуться, но обезьянка только делает шаг назад и снова чирикает.

Тэхен стоит рядом, сложив руки на груди, и смотрит на это с нежностью. В его глазах — довольная улыбка.

— Ты злишься на обезьяну? — говорит он, и его голос дрожит от смеха.

— Она украла мой банан! — Чонгук оборачивается к нему, и Тэхен замечает, как на его лице — неподдельная эмоция. Живая. Настоящая. — Я хотел его съесть!

— И что ты сделаешь? Заберешься на дерево? — Тэхен усмехается, подходя ближе.

Чонгук смотрит на него, потом снова на обезьяну, которая уже съела половину банана, дразняще держа вторую половину.

— Ну... — он замолкает, понимая, что ничего сделать не может. — Я требую вернуть мой банан!

Обезьянка издает еще один «смешной» звук, бросает в него огрызком, попадая точно в лоб, и убегает, скрываясь в листве.

Чонгук стоит с банановой кожурой на голове. Молча. Потом медленно снимает кожуру и смотрит на нее.

— Она в меня кинула, — говорит он тихо, почти шепотом. — Обезьяна кинула в меня банан.

Тэхен больше не может сдерживаться. Он смеется — громко, заливисто, опуская голову, и его смех разносится по джунглям, отражаясь эхом от деревьев.

— Ну… — он задыхается от смеха, — хочешь я поделюсь с тобой своим «бананом»? 

— Это не смешно! — Чонгук возмущается, но его губы снова дергаются, и он чувствует, как улыбка начинает прорываться. — Тэхен, это не смешно!

— Смешно! — Тэхен утирает слезы, смотря на него. — Ты просто не видел себя со стороны! У тебя банан на голове!

Чонгук смотрит вниз, на кожуру в своих руках, потом на Тэхена, который продолжает смеяться. И внезапно — внутри него происходит что-то странное. Он чувствует, как и сам начинает смеяться. Сначала тихо, потом громче.

— Это все ты виноват! — говорит он сквозь смех. — Ты завел меня в джунгли! Ты и эта обезьяна!

— А я говорил, что в джунглях классно! — отвечает Тэхен, подходя ближе, все еще улыбаясь.

Они идут дальше, и Чонгук все еще фыркает про себя, но его шаги становятся легче. Он чувствует, как где-то внутри распускается что-то, что он считал навсегда засохшим.

Они выходят к озеру, и Чонгук замирает.

Это не просто озеро. Это — что-то невероятное. Огромное, бирюзово-зеленое, с водой настолько прозрачной, что видны камни на дне. Рядом — водопад. Он обрушивается с высоты, рассыпаясь в миллиарды капель, сверкающих в лучах заходящего солнца. Водяная пыль оседает на коже, и Чонгук поднимает лицо к ней, чувствуя прохладу на разгоряченной коже.

Вокруг — пальмы, лианы, цветы ярких расцветок. В траве переливается свет — большие светлячки начинают просыпаться. Воздух полон запахами — влаги, цветов, свежести. Все здесь дышит. И он — дышит вместе с этим.

Чонгук садится на траву у кромки воды, не сводя глаз с водопада. Его дыхание — ровное, глубокое, спокойное. Он смотрит на эту красоту, и его рот приоткрывается сам собой.

— Это... — говорит он, и голос звучит так мягко, будто он боится спугнуть это мгновение, — это красиво. Невероятно красиво.

Тэхен медленно садится рядом.

Рука Чонгука лежит на траве рядом с рукой Тэхена. Солнце уже садится, освещая все золотистым светом, и наступает тот самый момент, который бывает раз в жизни — когда ты впускаешь мир полностью.

Чонгук чувствует, как его пальцы касаются пальцев Тэхена. Легко, почти невесомо. Он не пытается это остановить, хотя мозг подсказывает ему, что нужно. Он просто позволяет себе это — быть здесь, быть сейчас.

Он поворачивает голову к Тэхену и видит, что тот тоже смотрит на него. Тихо, серьезно, без обычной игривости. В его взгляде — что-то глубокое, что-то давно знакомое.

— Тэхен, — шепчет Чонгук.

Он наклоняется. Его сердце бьется где-то в горле, но он не хочет останавливаться. Он видит глаза Тэхена — в них плещется тот же свет, что и в водопаде, в солнце, в этом вечере. И он просто закрывает глаза, когда их губы встречаются.

Поцелуй нежный, тихий, почти невесомый, как дуновение ветра. Он пахнет океаном и цветами, и в нем — целый мир, который Чонгук потерял давным-давно и только сейчас обрел.

Рука Тэхена ложится ему на щеку, и Чонгук чувствует, как его сердце переполняется. Внутри — больше нет пустоты. Только свет.

Они целуются долго. У водопада, на закате. И весь мир замирает, словно давая им эту секунду покоя.

Чонгук закрывает глаза...

...И открывает их в своей квартире.

Он лежит на полу. Тот же холодный ламинат. Та же вонь перегара и сигарет. Те же осколки от бутылок вокруг. Будильник разбит. Темно, только бледный свет из-под задернутых штор пробивается сквозь щель.

Он поднимает голову. Голова раскалывается. Тело ватное. Он трясет руку, смотрит на нее — бледная, дрожащая.

— Нет, — шепчет он, оглядываясь по сторонам. — Нет, пожалуйста, нет.

Пустота возвращается. Она заполняет его изнутри, и он почти физически ощущает, как свет уходит, заменяясь той привычной серостью.

Он садится на полу, дрожащими руками обхватывает голову. Закрывает глаза и шепчет, в надежде, что услышит голос.

— Тэхен... — говорит он тихо. Но ответа нет.

В квартире тихо. Только слышно, как где-то за стеной плачет ребенок.

Чонгук поднимает глаза на задернутые шторы. Шторы скрывают мир. И вдруг его взгляд падает на будильник. Время на разбитых часах стояло тоже самое:

6:47.

Чонгук снова увидел эти цифры.

Он моргнул. Потёр глаза. Цифры не исчезали. Разбитый будильник лежал на полу, стрелки застыли на том же месте, где он их оставил, когда швырял его в стену.

Он сидел на полу, чувствуя, как тело ломит от долгого лежания на холодном ламинате. Голова гудела, во рту — противный привкус перегара. Он потянулся, хрустнул шеей и медленно, с трудом поднялся на ноги.

Время. Ему нужно на работу. Он, наверное, опаздывает. На минуту. Или на десять. Но он вроде успевал. Если поторопится — успеет.

Чонгук побрёл в ванную, взглянув на себя в зеркало он увидел щетину, но не ту, а которая казалось появилась лишь за ночь. Кончики его волос будто выгорели на солнце. Его кожа слегка загорела, но она была приятна на ощуп, слишком гладкой. Он покачал голой — невозможно. Чон просто умылся, сполоснул лицо холодной водой, наскоро почистил зубы. Надел первый попавшийся костюм — мятый, но чистый. Галстук завязал криво, но ему было плевать.

Он вышел из квартиры, закрыл дверь и побрёл к остановке. Внутри — привычная пустота. Только где-то глубоко, на самом дне, теплилось странное чувство. Будто он что-то видел. Будто где-то там, за серой пеленой, есть другой мир. Но он не мог вспомнить.

Он сел в автобус, уставился в окно. За окном плыл знакомый пейзаж: серые дома, серые люди, серое небо. Ничего нового. Ничего, что могло бы его зацепить.

Офис встретил его привычным гулом. Коллеги сидели за своими столами, кто-то пил кофе, кто-то болтал по телефону. Чонгук прошёл к своему месту и вдруг заметил, что его стол выглядит иначе. Бумаги лежали не так, как он их оставлял. Стул был сдвинут. На мониторе — пыль.

Он сел, пытаясь понять, что не так. Но мысли путались. Голова болела.

И тут в кабинет вошёл начальник.

Он заметил Чонгука мгновенно. Его лицо побагровело, глаза сверкнули, и он направился прямо к нему, чеканя шаг.

— Ты! — рявкнул он, останавливаясь перед столом. — Ты где пропадал?!

Чонгук поднял голову, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Я? Я... Был дома.

— Дома?! — начальник засмеялся, но смех был злым, даже жестоким. — Четыре дня, Чонгук! Четыре блядских, извините меня за выражение, дня тебя не было! Ты хоть представляешь, что я тут делал?!

Чонгук моргнул. Четыре дня? Он растерянно посмотрел на свои руки. Четыре дня? Он лежал на полу всего несколько минут. Или нет?

— Я не... Не знаю, — выдавил он.

— Ты не знаешь?! — начальник наклонился к нему, и Чонгук почувствовал запах его дорогого одеколона. — Я должен был искать тебе замену! Я должен был перекрывать твои смены! Я должен был делать твою работу! И знаешь что?!

Чонгук молчал. Голова кружилась.

Его работу никто не смог сделать — хотел было сказать начальник, но гордость не позволила. Он выпрямился, скрестив руки на груди. Почти никто не справлялся с ней так же хорошо, как Чонгук. Почти никто.

Он замолчал. В его глазах промелькнуло что-то, похожее на уважение. Гордость. Он покачал головой, будто борясь с самим собой, и тяжело вздохнул.

— Значит так, — сказал он, чуть смягчив голос. — Сегодня можешь отоспаться. Если нужно — проваливай. Придёшь завтра. Работать будешь как обычно.

Чонгук смотрел на него, не веря своим ушам. Это... конец? Никаких криков? Никаких обвинений?

Начальник снова посмотрел на него, и в его взгляде мелькнуло что-то холодное.

— Но если ты пропадёшь ещё раз, — сказал он, — я тебя уволю. Ты меня понял?

Чонгук кивнул, всё ещё не понимая, что произошло.

— И ещё, — добавил начальник с усмешкой, — Я тебя даже за сотрудника не считаю. Никто тебя за такового здесь не считает. За что тебе вообще платят?

Он развернулся и ушёл, оставляя Чонгука сидеть за столом.

Вокруг зашептались. Чонгук слышал обрывки фраз: «он пропал?», «четыре дня?», «а мы и не заметили», «мне всё равно». Голоса смешались в один гул, и он почувствовал, как его голова начинает раскалываться.

Он сидел, не в силах пошевелиться. Внутри — пустота. Только где-то на самом дне — слабый, почти угасший свет.

Он медленно поднялся. Взял свои вещи. И вышел из офиса, не оборачиваясь.

На улице он побрёл, не глядя по сторонам. Миновал знакомые улицы, перекрёстки, дома. Те же серые лица, те же серые стены. Только внутри — странное чувство, будто он что-то забыл. Что-то важное. Что-то, что могло бы всё изменить.

Он свернул в переулок, тот самый, что вёл к его дому. Стены были сырыми, пахло мочой и мусором. Он сделал несколько шагов и вдруг почувствовал, как ноги становятся ватными. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна.

Он упал.

Колени ударились об асфальт, руки вылетели вперёд, но не удержали. Он рухнул лицом вниз, щекой в холодную лужу. Мокрая грязь запачкала его рубашку, но он даже не заметил.

Чонгук закрыл глаза.

И провалился в темноту.