ОН ХЛЮПАЕТ.

Хенджин никогда не был правильным мужчиной. 

Он много пил по выходным или в отпусках, совершенно не умел готовить—питался доставками, работал айтишником на дому, получал приличные деньги, кидал дефомин и прочую дрянь, так же был всегда один—ни одного омеги рядом. 

Он привык к этому ритму жизни, к своим то 26 годам, но вот, не так давно открылся новый бар, сразу ставший любимым баром Хвана. 

Он ходил туда выпить, перепихнуться, закинуть всякой дряни в нос или рот, расслабиться как и обычно. 

Друзьями он тоже не блистал, так что чаще—один. 

Был там один бармен, милый омега с белоснежными волосами, тонкими, изящными пальцами и аппетитной задницей. 

Он часто заглядывался на Хенджина, морщась, когда он закидывает наркоту, перепивает или еще чего, но всегда смотрел с восхищением. 

Они даже пару раз болтали за баром, обсуждая всякую ересть и даже сексуальные предпочтения, которые, на удивление, сходились. 

И так, в один очередной вечер, когда клуб уже был полупустым ближе к утру, оставались только бармен, официанты, пара стриптизерш уже пересчитывали чаевые, а последние 5 гостей бухие в щи искали выход. 

Хенджин сидел пьяный пред Феликсом, так звали бармена, и заговорщически улыбался. 

Постепенно их диалог заходил на флирт, причем откровенный, Феликс нехотя подливал ему в бокал, а Ханджин, со своим смазливым, до боли красивым ебалом, отвечал протяжно: «спасибо, малыш.»

Так он и перебрался за бар, где поджал бармена к стойке и улыбнулся своей накиданной, пьяной улыбкой, обхватывая его упругие ягодицы. 

Феликс нервно осмотрелся—вроде, никого.. но все таки тревожно. Он хотел увести альфу в специально отведенную комнату, но тот рывком сорвал с Ли брюки, а после и остальную одежду, начиная в страстном танце сливать их губы воедино, попутно гуляя руками по до жути шикарному телу, которое так и манило его весь этот месяц. 

Он поставил того на колени, а Феликс, поняв намек, расстегнул чужую ширинку и начал брать в рот. 

Он тер член о щеку, о стенки горла, облизывал каждую выступающую венку, иногда понимая взгляд на альфу и видя, как он с таким комбо: дефомин, виски и минет, ловит бешеный кайф. 

Обильно кончив блондину в рот, он перевернул его, нагибая перед собой и звонко шлепая. 

—Хороший омега. — похвалил тот, натягивая контрацептив и видя, какой же Ли уже мокрый. По его ляжкам стекала смазка, запах карамели и ванили ударил в нос похлеще наркоты, заставляя потерять голову окончательно. 

Он рывком вошел в него, слыша протяжный вскрик и стон, после чего начал быстро, ритмично двигаться, заставляя омегу под собой дрожать в ногах и затыкать рот рукой, чтобы не закричать от экстаза. 

От естественной смазки раздавались легкие хлюпы в перемешку со шлепками бедер о бедра, и эти хлюпки заставляли альфу все быстрее и плавнее двигаться, лишь бы хлюпки стали отчетливее, пошлее и громче, пока Феликс краснел от этого извращенного звука. 

Тут в бар зашел сменщик на утреннюю смену, бар закрывался на час с 5:00 до 6:00 утра, чтобы ночная смена поменялась с утренней, а дальше с 19 до 20:00 снова замена. 

Сменщик замер, смотря на коллегу—своего друга, который закатывал глаза под альфой и дрожал. 

—Феликс…

Выдавил тот, стоя в проходе. 

Ли покраснел, попытался остановить Хвана на минутку, но тот сжал его руки за спиной и ухмыльнулся. 

—Ноэ, я… — Феликс попытался оправдаться так, но снова раздались отчетливые хлюпы и шлепки, которые заставили его заскулить. 

Ноэ «задумчиво» посмотрел на часы и ушел в раздевалку, готовится к смене, пока сладкая парочка заканчивала свои дела. 

—Хван, что он подумает.. — через стоны выдавил омега, стараясь держать равновесие и не краснеть так сильно. 

Хенджин лишь приостановился, беря его за упругие, пышные бедра и начал плавно, волной двигаться в нем, делая тем самым хлюпы от естественной смазки сочнее. 

—Если честно, похуй, что он там подумает… ох, ты хлюпаешь. 

— последние слова он почти прорычал, ускоряя волнистый темп. 

Вскоре оба кончили, Ноэ вышел на свою законную смену, попутно дезинфицируя это обкончанное место, а после, На такси Феликс дотащил Хенджина до его дома, где, впрочем, и остался.