ОКНВ: Глава 3

Снег валил несколько дней подряд. Он падал с неба огромными хлопьями, заваливая дороги, заметал окна казармы, превращал полигон в белое поле без ориентиров. Солдаты ходили с красными глазами — ветер нагонял слёзы, мороз сушил кожу.

Вепрь привык. За несколько месяцев он научился не замечать холода. Он научился вставать засветло, есть кашу с комками, носить автомат, будто он — продолжение руки. Он научился быть солдатом. Но осталось единственное, к чему он не мог привыкнуть — видеть лица погибших.

***

Утро началось как обычно.

Вепрь открыл глаза за пять минут до подъёма. В казарме было темно, только тусклый аварийный свет мерцал у входа. Он повернул голову — Немо лежал на соседней койке, раскинув руки, и посапывал, как трактор. Одеяло сползло на пол, но Немо, казалось, не замечал холода. Вепрь нагнулся, поднял одеяло и накинул обратно. Немо что-то пробормотал во сне, но не проснулся.

Вепрь оделся, вышел в коридор. Там уже суетились дневальные — кто-то усердно чистил сапоги, кто-то пил чай из большой кружки с хмурым выражением. За окном было темно, только снег виднелся в свете прожекторов.

— Вепрь! — окликнул его Рой. Тот самый, с кем они дрались. Нос у него всё ещё был кривым, но уже не синим. — Ты сегодня в разведку?

— Нет. Завтра.

— А мы в четвёртый сектор стартуем с Кедром и Зайцем. — Он усмехнулся, но не злобно. После драки они притёрлись друг к другу, не став врагами, но и не став друзьями. Просто перестали искать почву для конфликтов. — Хочешь с нами?

— Меня Пётр не отпустит.

— Жаль. — Рой пожал плечами. — Там на карте объект какой-то, говорят, химер немного. Так, штуки две-три. Разомнёмся. Кстати, Кречет до сих пор сгибаться не может после вас.

— Загляну в лазарет, поговорю, — сказал Вепрь.

Из казармы вышел Заяц. Молодой, с почти детским лицом, он, увидев Вепря, расплылся в улыбке:

— Дядя Вепрь! А мы в лес идём, говорят, там даже волков нет. Одно баловство.

— Будь осторожен, — сказал Вепрь. — В лесу всегда кто-то есть.

— С нами Рой! — Заяц указал на кривоносого. — Он нас всех прикроет. Если что — скажет «Ахтунг!» — и мы мигом спрячемся.

Рой усмехнулся, но в его взгляде проскакивало что-то серьёзное.

— Ладно, Заяц, не дразни. — Рой поправил автомат на плече. — Идём завтракать.

Заяц махнул рукой Вепрю и поспешил за Роем. Вепрь смотрел им вслед. Парень казался слишком юным для этой войны. Он не носил шрамы, не смотрел в пустоту. Он был чистым и светлым, как снег за окном.

— Провожаешь взглядом? — раздался голос Немо. — Теряешь хватку, Вепрь.

— Заткнись.

— Обижаешь. Я имею право знать всё.

Они пошли в столовую. Завтрак, как всегда, был пресным. Вепрь ел безвкусную кашу и слушал Немо, который рассказывал очередную байку о том, как в детстве поджёг сарай соседа. Смеялись все, кроме Вепря. Но он уже научился изображать улыбку.

После завтрака они вышли на плац. Пётр проводил развод, назначил задачи. На построении он упомянул разведгруппу Роя:

— Четвёртый сектор — лесной массив за старым шоссе. Разведка, без боя. Если заметите что-то — сразу на связь. Выход через час. Рой, Заяц, Кедр, Ворон. Остальные — по расписанию.

Вепрь перевёл взгляд на Кедра — высокий смуглый парень с широкими плечами, напоминавшими сучья деревьев. У него всегда были красные щёки от мороза. Он стоял ровно и смотрел прямо. Рядом с ним — Ворон. Мрачный, молчаливый, с тёмно-карими глазами. Они были старше, опытнее. Поэтому шли в лес.

Немо толкнул Вепря в бок:

— Повезло им. Четвёртый сектор сейчас как санаторий. Ни одной химеры, красота.

— Откуда знаешь?

— Разведка, брат. — Немо подмигнул. — Раз-вед-ка.

Вепрь не поверил. Но и не стал спорить. Он проводил взглядом группу Роя, когда они уходили к воротам. Заяц обернулся и помахал рукой — Вепрь поднял руку в ответ.

— Вечером вернутся, — сказал Немо. — Идём, нам на полосу препятствий.

День прошёл как всегда. Ничего интересного не произошло. Тренировки, стрельба, марш-бросок. Вепрь выложился до пота и боли в мышцах — это помогало не думать. Немо бежал рядом, тяжело дышал, но не сбавлял темпа. Иногда он что-то кричал, но Вепрь не мог расслышать из-за сильного ветра.

К вечеру они вернулись в казарму. Вепрь сел на койку и снял сапоги. Ноги сильно гудели, спина ныла. Немо рухнул рядом, раскинув руки:

— Я умер.

— Не похоже.

— Внутри умер. Я теперь призрак, нет меня.

— Дурак ты, а не призрак.

— И это тоже. Могу отдохнуть?

— Лежи.

Немо закрыл глаза. Буквально через минуту он уже посапывал. Вепрь сидел рядом и смотрел на него. Спящий Немо был совсем другим — не шумным и нахальным, а просто уставшим парнем с рыжими волосами и веснушками, который однажды спас его.

Вечер окутал лагерь. Снег падал всё так же густо. Где-то за окном завывал ветер, но в казарме было тихо.

***

Подъём был в пять утра.

Вепрь проснулся от того, что кто-то бегал по коридору. Топот сапог, громкие разговоры, скрип дверей. Он сел на койке, не понимая, что происходит. Рядом завозился Немо:

— Что за шум?

— Не знаю.

Они оделись и вышли в коридор. Там уже толпились сонные и встревоженные солдаты. Кто-то говорил о стрельбе ночью, кто-то — о возвращении группы Роя.

Вепрь почувствовал, как леденящий холод пробежал по спине, закрадываясь в каждую частичку тела.

— Где они? — спросил он у солдата.

— На плацу. Только что приехали.

Он пошёл к выходу. Немо за ним.

На плацу стоял грузовик. Двигатель ещё не остыл, из-под капота шёл пар. В кузове, под брезентом, лежали три носилки.

Вепрь замер. Руки онемели. Он не чувствовал мороза, не слышал ветра — только собственное сердце, застрявшее где-то в горле.

Пётр вышел из штаба и направился к грузовику. Он снял шапку, замер на секунду, потом махнул рукой. Солдаты начали выгружать носилки.

— Не смотри, — тихо сказал Немо.

Но Вепрь не смог отвести глаз.

Первые носилки — Ворон. Свисала большая рука с запёкшимися каплями крови. Ворон всегда хлопал по плечу Вепря, когда здоровался.

Вторые — Кедр. Он был накрыт с головой, только сапоги торчали из-под брезента. Красные шнурки. Вепрь помнил, как Кедр смеялся над тем, что его шнурки ярче формы.

Третьи — Заяц. Самый маленький, самый лёгкий. Носилки почти не прогибались под ним. Рядом с носилками шёл Рой. Он был весь в крови — в своей или чужой, непонятно. Автомат висел на плече, ствол опущен вниз. Рой не смотрел на носилки. Он смотрел прямо перед собой, куда-то в пустоту.

Вепрь шагнул к нему.

— Что случилось?

В глазах Роя не было ничего, что хотя бы отдалённо напоминало жизнь. Только пустота. Как у самого Вепря когда-то.

Рой сглотнул и поднял голову, но он будто смотрел сквозь Вепря.

— Мы пошли в лес. — Голос Роя был хриплым. — Там были химеры. Не пара-тройка. Стая. Чёрные. Мы не заметили их вовремя.

— Как они?

— Я прикрывал отход. — Рой посмотрел на свои руки, пропитанные кровью. — Они сказали: «Беги, Рой. Мы прикроем». Я побежал. Я бросил их. — Он покачал головой. — Я слышал выстрелы. Сначала много. Потом меньше. А потом — гробовая тишина. Я ждал их в лесу три часа. Они не вышли.

Вепрь сжал челюсть. Ему хотелось в ту же секунду вцепиться в глотку Роя. Разорвать. Уничтожить труса.

— Ты… — он взглянул на Роя. — Ты не мог ничего сделать.

— Мог. — Рой поднял на него глаза, и от взгляда Вепря ему стало худо. — Я мог остаться. Я мог умереть с ними. А я убежал. — Он сплюнул в снег. — Я трус, Вепрь. Как мне теперь с этим жить?

«Мог, но не остался. Мог, но не умер с ними. Ты убежал, как подлая скотина. Жалкая, трусливая крыса!» — пронеслось в мыслях у Вепря. Он сжал кулаки.

Рой не стал дожидаться ответа и молча ушёл в сторону казармы — медленно, как будто нёс на себе весь снег этого мира.

Вепрь смотрел на носилки. На брезент, под которым лежал Заяц. Парень, который называл его «дядя Вепрь». Который просил его научить стрелять точнее. Который смеялся, когда Вепрь поправлял ему прицел.

— Похороны через час, — сказал Пётр, подходя к ним. — Всем быть.

Он смотрел на Вепря, но Вепрь его не замечал. Вепрь видел только носилки, и в голове звенел голос Зайца: «Дядь Вепрь! А мы в лес идём!»

Немо положил руку ему на плечо.

— Стёп, — сказал он, — Стёп, ты тут?

Вепрь не ответил. Он стоял и смотрел в серое небо. Снег падал на лицо, таял, стекал по щекам, как слёзы.

Час спустя они стояли у временного кладбища за казармой. Три могилы, вырытые в мёрзлой земле. Гробы — просто деревянные ящики, сколоченные наспех. Рядом — ветки сосен, которые заменяли венки.

Рой стоял отдельно. Он не смотрел на могилы, он уставился в снег у своих ног. Кто-то пытался к нему подойти, но он отворачивался, и солдаты отходили от него.

Пётр стоял у первого гроба. Он был без шапки, волосы растрёпаны. В руках — планшет с бумагами, которые он так и не открыл. Он долго смотрел на гробы, а после повернулся к строю.

— Ворон, Кедр, Заяц. — Голос был жёстким. — Они сделали то, что должны были. Они ценой своей жизни прикрыли отход, иначе мы бы лишились ещё троих. — Он замолчал, сглотнул. — Я знал их, все мы знали. Ворон служил под моим началом два года. Он всегда хлопал по плечу так, что синяки оставались. Он никогда не жаловался, просто делал своё дело.

Пётр перешёл ко второму гробу.

— Кедр служил полтора года. Он любил рассказывать, как работал на лесопилке до этого. Говорил, что руки привыкли к тяжестям. Он никогда не бросал товарищей. Никогда.

Он остановился у третьего гроба. Замешкался.

— Заяц был здесь всего полгода. — Голос Петра дрогнул. — Он ещё не научился стрелять с закрытыми глазами. Он ещё не научился бороться со страхом. Он был самым молодым. Он должен был жить.

В строю кто-то кашлянул. Пётр не обернулся.

— Мы не будем плакать, — сказал он. — Мы продолжим делать своё дело. Мы не остановимся. Мы продолжим убивать химер, и когда победим — зажжём три свечи и выпьем за них. — Он посмотрел на гробы. — Покойтесь с миром, братья.

Он замолчал. Ветер качнул ветки сосен, и снег повалился на гробы.

— Вольно. Прощайтесь, у вас десять минут.

Строй рассыпался. Солдаты двинулись к могилам — кто-то клал руку на крышку гроба, кто-то что-то шептал, кто-то просто стоял.

Рой не двинулся с места. Он стоял, сжав кулаки. Потом медленно подошёл к могиле Зайца. Опустился на колени.

— Прости, — прошептал он. — Я должен был остаться. Должен был быть с вами.

Вепрь стоял в заднем ряду и смотрел на всё это. Внутри смешалось всё: грусть, злость, боль. Он не мог понять, что именно чувствует. Знал только то, что не может подойти к могилам.

— Идём, — сказал Немо. — Я с тобой.

— Я не могу.

— Можешь. Ты сильный.

Вепрь посмотрел на него. Немо стоял рядом, шапка сбита набок, в глазах — усталость. Он был разбит, но он стоял.

— Я не хочу, чтобы ты смотрел на меня, когда я… — Вепрь не договорил.

— Когда что? Когда плачешь? Я видел тебя в любом состоянии. Я не боюсь твоих слёз. — Он взял его за руку. — Идём.

Они подошли к могиле Зайца. Гроб был опущен в землю. Вепрь посмотрел вниз — на деревянную крышку, на комья снега сверху. Он опустился на колени прямо в снег, положил ладонь на край могилы.

— Заяц, — прошептал он. — Я не научил тебя стрелять лучше. Прости. Ты просил, а я всё откладывал. Завтра, да завтра. А завтра не случилось.

Он замолчал. Снег падал на шапку, на форму.

— Ты говорил, что хочешь домой. Что мама ждёт. Ты должен был вернуться, а не лежать здесь под мёрзлым снегом. — Он провёл пальцем по крышке гроба. — Мне жаль. Покойся с миром, братик.

Сзади подошёл Немо, встал на колени рядом. Он не говорил ничего — просто положил руку на плечо Вепря и сжал. Вепрь почувствовал это тепло сквозь ткань формы.

— Пошли, — сказал Немо.

Они отошли. Вепрь не оглядывался.

Пётр подошёл к ним, когда все разошлись. Он был без шапки, снег таял на его седых волосах. В руках он держал три жетона.

— Это их, — сказал он. — Я должен был отдать их вам. Вы были с ними.

Он протянул жетоны Вепрю. Тот взял, посмотрел. На одном было выбито «Заяц». На втором — «Ворон». На третьем — «Кедр». Он сжал их в кулаке и спрятал в карман.

— Я сохраню их, — сказал он.

Пётр кивнул. Потом вытащил из кармана две сигареты — одну протянул Егору, вторую Степану.

— Закуривайте, — сказал он.

Немо взял. Вепрь взял — хотя не курил уже два месяца.

Пётр чиркнул зажигалкой. Огонёк мигнул на ветру, но не погас. Степан поднёс сигарету к губам, затянулся. Горло обожгло, в лёгких защипало. Он закашлялся.

— Первый раз всегда больно, — сказал Пётр. — Потом привыкаешь. Как и к смерти.

Он затушил сигарету о сапог и ушёл в штаб. Немо и Вепрь остались стоять у кладбища.

— Я должен был что-то сказать ему, — сказал Вепрь.

— Кому?

— Зайцу. Я должен был сказать ему... не знаю. Что он хороший. Что он справится. Что он не должен бояться.

— Ты сказал.

— Я не сказал. Я просто стоял и смотрел.

— Ты сказал: «Прости». Этого достаточно. — Немо затянулся и выпустил дым в небо. — Он слышал. Я знаю. Они все слышат.

Вепрь посмотрел на него.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что, — сказал Немо, — если я перестану в это верить, я не смогу просыпаться по утрам.

Они стояли молча. Снег падал на их плечи, на могилы, на весь мир. Где-то вдалеке завывал ветер, и в этом вое слышались голоса — Зайца, Ворона, Кедра. Но Вепрь не прислушивался.

Вечером в казарме было тихо. Ни карт, ни песен. Солдаты сидели по койкам, кто-то чистил оружие, кто-то смотрел в стену. Немо и Вепрь сидели рядом на койке Вепря и молчали.

Рой лежал на своей койке в углу, отвернувшись к стене. Он не смотрел ни на кого, не говорил ни слова. Его автомат валялся на полу — впервые за всё время он не чистил оружие.

— Хреново ему будет, — сказал Немо. — Он не простит себе.

— Я знаю.

— Ты можешь с ним поговорить.

— О чём?

— О том, что ты тоже хотел умереть. И что ты выжил.

Вепрь посмотрел на Роя. На его согнутую спину, на руки, которые сжимали подушку — как будто он пытался задушить её.

— Не сейчас, — сказал Вепрь. — Потом.

Он достал из кармана три жетона. Положил на ладонь. Заяц, Ворон, Кедр. Металл был холодным, почти ледяным.

— Я сохраню их, — сказал Вепрь.

Немо посмотрел на него. В глазах — усталость, боль, но что-то ещё. Что-то тёплое.

— Ты меняешься, — сказал он.

— Нет.

— Меняешься. Ты начинаешь ценить жизнь.

Вепрь сжал жетоны в кулаке. Металл нагрелся от его руки.

— Они навсегда останутся в наших сердцах. Они не будут забыты.

Они сидели в тишине до самого отбоя. Егор закрыл глаза и засопел через несколько минут — он умел засыпать мгновенно, как будто выключал себя. Степан сидел, сжимая жетоны, и смотрел в потолок.

Он думал о Зайце.

Вепрь убрал жетоны в карман. Три жизни, которые он должен был сохранить хотя бы в памяти.