ОХОТА

То, что Дмитрий увидел его, Лукас ощутил спазмом в животе — резкой пульсацией, дернувшей его внимание в сторону от болтливых пиратов к чрезмерно любопытным глазам стоящего в стороне мистера доктора. Сначала Дмитрий подумал, что ему мерещится, не выспался. Стоит проморгаться, и всё обязательно пройдёт. Но лучи, что распухали над светлой макушкой бледным ореолом, стали только ярче. Они бликовали и прыгали на глаза солнечными зайчиками. Вонзались в тело врача не мурашками — ежиными иглами — с каждым вдохом только острее; не привлекая интереса к себе, а скорее по-животному ощетиниваясь, возбуждаясь. Будто бы он был хозяином, который навестил своего брошенного когда-то давно пса, ныне голодного, но всё ещё отчего-то преданного. Никогда ранее невиданный им старый друг не вилял хвостом, не нёсся навстречу, но отчётливо давал понять, что видит, что не безразличен и определённо чего-то ждёт.

Маска носителя оползнем скатилась прочь с сального краснощёкого лица повара, обнажая под собой что-то древнее, голодное и цепкое. Ноги Лукаса перестали бездумно мотыляться и упали вдоль бочки, на которой тот сидел. Корпус тела окаменел, вытянувшись офицерским станом. Он прицелился взглядом в врачевателя для одной единственной цели — паразит желал увидеть наблюдателя в ответ, оценить его. Хищник точно жаждал обладать этой добычей и был в том желании до жути отчаянно ненасытен. Ещё минуту назад и дела до него не было, но стоило доктору заглянуть в эту крошечную щель… Дмитрий мог чувствовать это физически, так, как будто в его переносицу упёрся холодный ствол охотничьего ружья.

Ныне он видит: голландец ходит с невидимым оружием вокруг него постоянно — он сам и есть оружие — тихое, прозрачное и страшное, как доисторическая болезнь. Лукас улыбается ему инаково, по-звериному: демонстрирует верхний ряд зубов, как псина в оскале, поднимая верхнюю губу и растягивая её в стороны. Все вокруг радостно улыбаются зверю в ответ, принимая выражение его лица за лик счастья.

Охотник терпеливо выслеживал Дмитрия несколько последующих недель, превратив досуг врача в беспрерывную лихорадочную настороженность. Теперь казалось, что даже вкус подаваемой им еды изменился. Что досаднее, в лучшую сторону. Вся пища стала подозрительно вкусной. Жирной. Тягучей. После неё хотелось спать, тело наливалось ленивым теплом, а мысли расползались, как размокшая бумага. Дмитрий знал, ещё немного на такой диете и вскоре он самостоятельно пришёл бы пасть на тот чёртов разделочный стол. Лукас точно готовил их всех на убой, к своему пиру, что вот-вот ещё чуть-чуть и совершенно очевидно наступит. Часы били по затылку, а воздух становился гуще, будто все поверхности корабля поросли пушистой плесенью. Дмитрий стал замечать, как иногда нервно постукивает ногой, видно, пытаясь притоптать заразу.

Усугубляло то, что никто более ничего не замечал. Они смеялись, жрали из рук корабельного кока, хлопали его по плечам, тянулись к нему, как прикормленная скотина к солонцу. Волк млел среди туш, хохотал и протягивал свои лапы для одержимых поцелуев. Нутро от этого жуткого вида порой заходилось бесконтрольной дрожью. Дмитрий искренне боялся однажды обнаружить, что это не страх, а блеяние.

Становилось ужасно утомительно чувствовать задерживающийся на себе утайкой взгляд, как на куске мяса. Лукас смотрел постоянно. Стоило мистеру доктору поднять глаза, как тот уже был рядом. Иногда, пойманный за разглядыванием своей добычи, охотник замирал на месте и потом быстро-быстро отводил глаза, шумно унося ноги прочь, будто его заставали за чем-то ужасно постыдным. А иногда наоборот, что ещё хуже — широко улыбался и с детской старательностью махал рукой. Как будто ничего не происходит, как будто Дмитрий себе всё только придумал.

Прежний беззаботный повар куда-то запропастился для него. Наверное, беззаботного повара здесь никогда и не было. С первого дня на Пегошкуром Хрипуне, он чувствовал, знал, что с этой улыбкой что-то не так. Она сидела на лице Лукаса, как судорога сидит на мёртвом нерве. Словно тело уже почти не принадлежало человеку, а было порабощено какой-то заразой, название которой врачу было пока ещё неизвестно. 

Но никаких улик кроме странного поведения не было. Никакой явной угрозы тот не представлял. 

До сегодняшнего дня.

Лукас подкрался совсем близко, неслышно — пока Дмитрий возился в лазарете. Стоял в проходе переборки долго, вглядываясь, пуская свои жадные лучистые щупальца по гладкой броне неприступного стражника. От мистера доктора всегда веяло могильным холодом. Ни капли медовой заинтересованности, ни яркой эмоции, ни хоть какой-нибудь реакции, ничего, что смогло бы обрести тягучий тёплый вкус солоноватого железа на внутренней стороне искусанной щеки.

Уши от досады закладывало гулом. Недовольство разбухло внутри до тошноты. Тёрлось о внутренности, горячее, слепое. Натёртости отзывались нестерпимым зудом и пальцы скручивались узлами от невозможности протиснуться сквозь дерму и снять раздражение. Язык казался крупнее собственного рта. Он давил на зубы и те ныли, как будто вот-вот выпадут. 

Несчастный сам не знал на что злится. Но надутая грудь горела и плавилась, падая под ноги тяжелыми каплями ноющей магмы. Ему нужно было это прямо сейчас. Такое душное, сладкое, мягкое внимание, которое будет не просто тем дмитриевским опасливым коротким взглядом, а живым, стонущим, что будет смотреть на него взглядом зайца за секунду перед тем, как тому переломят шею. У животных отлично с нюхом, они всегда чуют запах смерти гораздо раньше людей. Перед тем, как сдохнуть, они всегда очень глубоко, по-разумному смотрели в глаза бывшего тавернщика, словно бы видели наперёд то, что должно вот-вот произойти. Больше не сопротивлялись, а только внимая, отдаваясь полностью воле поймавших их рук. Лукас хочет наконец-то поймать его. Держать и смотреть на то, как на него смотрят этим глубоким взглядом. Раньше не замечал, как сильно этого жаждет. Теперь же его к истинным желаниям снова за руку вело что-то, что не поддавалось объяснению. Оно приятное и ласковое на коже, тянет и целует кончики пальцев ног и рук, щекотно и легко. Внимание Дмитрия коснулось этого и теперь это хотело прикоснуться к Дмитрию. Нежно-пренежно. Оторвать приросшие латные доспехи, если придётся, прямо вместе с кожей. Мягко-премягко. Втиснуться внутрь тёплой плоти и греться там, среди влажных органов где-то под колыбелью стучащего сердца.

Лукас рванул вперёд. 

Схватил доктора, как хватают провинившихся детей, развернул за локоть и пиявочно впился тому в губы с тем же голодом и слепым инстинктом, с каким новорожденный зверь ищет грудь. В нём не было страсти или похоти, лишь топорная попытка проникновения внутрь чужой оболочки. Его язык беспомощно тыкался в сомкнутые губы, а затем заскользил по влажному нежному эпителию, по тёплым сжатым зубам, будто ища щель, через которую можно пролезть целиком. Цепляясь за чужую челюсть, напавший в несколько дерганых попыток старается оттянуть её вниз с такой же паникой, с какой обычно пытаются избавиться от укуса медвежего капкана.

Дмитрий мгновенно толкает охотника и в тот час же видит перед собой круглые глаза тупой рыбы. Руки Лукаса ошпарено отстраняются и мертвенно повисают вдоль тела. 

— Дезоле,— французский в его рту звучал мято и грязно. 

Он сделал отрывистый шаг прочь, но лазаретов стражник успел схватить кока за предплечье. И этого хватило. Лукас тут же качнулся обратно, будто его дёрнули за вбитый в грудную клетку крюк. 

Дмитрий оказался буквально зажатым между коком и собственной бестолковой реакцией. То ли тоже извиниться хотел, то ли по какой-то причине этот взгляд напуганного и пристыженного ребёнка на взрослом лице позволил прочувствовать собственный укоризненный взгляд. Лукас был старше его на несколько лет, но вёл себя категорически не под стать своему возрасту. И это сбивало с толку. Когда взрослый человек взрывается эмоциями, значит его довели до грани; Лукас был доведённым до грани всегда.

Жаркое и густое тепло разлилось по телу, протягиваясь лижущими иголочками на обнажившуюся из под брони кожу. Повар пихает врача, осаживая того на пахнущую болезнями и болью койку; оказывается сверху, округляя спину, обхватывая высокую фигуру руками и ногами в мясной панцирь. Перевозбуждённый, он впивается зубами в чужое плечо, в шею, выискивая мягкость, сжимая челюсти до тех пор, пока кожа не прокололась с тихим лопающимся сцеживанием воздуха сквозь зубы. И Лукас выдыхает следом — через рот прямо в рану — почти счастливо.

Дмитрий отталкивает его с той же силой, с какой спасаются от напавшего со спины врага. Стоит ненасытному зверю попробовать приблизиться ещё раз, крупная рука снова появляется на его груди, но уже не толкая, а просто останавливая движение.

— Стой,— дыша часто, как в приступе, врач прыгает глазами по красному напряженному лицу напротив.— Остынь.

Прежде круглые глаза хмуро провисают верхним веком. Грудь, и без того работающая кузнечными мехами, надувается до предела, а нижняя губа поджимается к верхней в кислой гримасе ребяческой обиды. Корабельный повар резко вскакивает и двумя широкими шагами уносится прочь так, как будто ему кто-то поддаёт сзади.

— Погодь! Я не то имел в виду,— он не знал почему останавливает этого обезумевшего. Будто боялся, что тот обидится на него, словно это очень важно. Возможно, так оно и было, ведь Лукас мог бы запросто настроить против него всю свою ораву обожателей среди которых, исходя из наблюдений, был даже сам капитан. Но в этот момент об этом Дмитрий даже не подумал и останавливал того чисто из иррациональных альтруистичных побуждений.— Просто, ну, больно.

Лукас резко выставляет руки и хватается обеими за проход, чтобы не упасть — с такой силой он выпихивал себя из комнаты. Его пальцы напряжены так сильно, что белеют. Внимательно заглядывая искоса, он задирает подбородок. Повторяя за Дмитрием: «польна!», хоть и сам не понял ни единого слова, сказанного доктором по-русски, повар сплёвывает на пол розоватую слюну, стараясь избавиться от ржавого привкуса поражения и шустрыми шумными шагами всё же покидает лазарет.