ОБЫЧНЫЙ СУД

Проснулся от ощущения, что забыл что-то.

Встаю с кровати, не могу найти тапочки и все еще не могу вспомнить, что же это я забыл. 

Тапочки под кроватью, а раз так, то приходится либо нагибаться за ними и доставать их из этого темного пыльного пространства, либо отказаться от них, по крайней мере на ближайшее время.

В голову приходит смешная идея взять два целлофановых пакета из-под раковины и надеть их на ноги, завязав при этом ручки бантиком в районе щиколотки.

Вспоминаю, что что-то забыл, и тут же забываю про тапки — иду в ванную комнату босиком, и ничего страшного в этом нет. 

Чищу зубы, глядя на себя в зеркале. Смартфон вибрирует, показывая на экране знакомую комбинацию букв: Валера супер пупер нов.

Смешно вышло: Валера так часто менял сим-карты, а мне было так лень менять его номер в записной книжке… Да и, знаете, он их еще с таким апломбом менял, словно это что-то временное. «Слушай, Гер, я пока с новой карточкой похожу. Запиши новые цифры», — говорил он. Как такое понимать? Я понимал так, что надо записать новые цифры, но от старых спешить отказываться не стоит.

Вот и образовалось у меня в телефоне примерно десять-пятнадцать номеров Валеры: Валера, Валера нов, Валера новый нов, Валера совсем новый нов, Валера еще один новый нов, Валера супер нов, Валера самый супер нов… И вот последний Валера супер пупер нов.

От осознания комичности ситуации посчитал, что было бы неплохо рассмеяться. Тем не менее полноценно рассмеяться не вышло, только хрюкнуть, да так нелепо, что много пасты вылетело изо рта и осело на зеркале.

Забыл про телефон и стал оттирать пасту от зеркала полотенцем. Чистоты не навел, только размазал всё — похоже на мое представление о жизни в целом.

Бодрствовал я к тому моменту полчаса, не более, но за эти полчаса уже забыл по меньшей мере про три вещи: про что-то там важное, про что с самого пробуждения не мог вспомнить, про тапочки под кроватью в пыли и еще забыл ответить на Валерин звонок. И это только те вещи, про которые я вспомнил, что забыл.

Но Валера хорошо меня знает, а еще настырный, а еще любит получать то, что хочет, а еще толстый… Короче говоря, про такого забыть сложно, потому что такой не любит, когда про него забывают, и всячески этому препятствует.

Снова звонок: на экране все та же комбинация букв.

Подношу трубку к уху:

— Ну здорово! — Сильно хрипит с той стороны.

— Привет.

— Ты чего там спишь что ли еще? — Ощущаю в музыке его голоса ноты претензии.

— Нет, зубы чищу.

— Блядь, Гер, а ты уверен, что ты успеешь через сорок минут быть в суде, если ты только сейчас зубы чистишь?

Я еще не до конца понимаю, о чем идет речь, но отвечаю дипломатично: — Да, я все помню и хорошо рассчитал время. Разумеется, я буду через сорок минут в суде.

— Понятно всё с тобой. Адрес помнишь?

— Ну, это ваш районный суд, как я понимаю?

— Гер, это на Ростокино, блядь. На Ростокино!

— А на Ростокино не ваш районный суд?

— Наш, но он не районный, короче, заебал, давай там через полчаса, я выхожу. Мне тут десять минут пешком по району.

— Давай, заебал. 

Повесил трубку. В последнем произнесенном мною матерном слове необходимости как таковой не было. Но весь разговор у меня в голове представлялся в виде чаши весов, и Валера на свою сторону активно клал гирьки матерных слов. Мне не понравилось, что весы так сильно перевешивают в его сторону, и поэтому я вот решил на свою половину тоже гирьку положить. Вышло глупо, один хуй его чаша перевешивает, потому что там то ли две, то ли три гирьки (забыл, сколько раз он использовал матерные слова). 

Пока думал об этом бреде, прошло еще минут пять. Нет, ну так я точно опоздаю в суд! Суд! Точно, вот что я забыл! Я обещал прийти в суд и выступить свидетелем на стороне Валеры. А по какому поводу суд? Да все достаточно просто: там квартиру делят! Можно побольше подробностей? Пока больше я не вспомнил, да и надо собираться, а то точно опоздаю. Сейчас в машину прыгну и, может, еще что-то упомню!

На улице май.

Джинсы, рубашка, чистые белые носки, кроссовки фирмы Lacoste, парфюм Fahrenheit 32 — бегу в суд!

Раньше, когда не было приложений типа «Убера» или «Яндекс Такси», мы с друзьями ловили попутки, которые называли «грачами». «Всё, я пошел ловить грача!» — говорил кто угодно из нашей компании. С появлением приложений слово «грач» навсегда улетело из нашего общего лексикона. Думаю, что в коллективном подсознании данная ситуация разыгрывалась как самый обычный конфликт технологий и природы. Пришла цивилизация со своими «клёвыми» и «удобными» и «высокотехнологичными» приложениями — грачи навсегда улетели.

Сижу на заднем сидении «Соляриса» и про себя исполняю стихотворный экспромт:

Еду в суд!

Еду-еду-еду в суд!

В суд я еду!

Еду в суд!

Суд-суд-суд-суд-суд-суд-суд!

По радио некий рэпер зачитывает под бит текста, в которых упрекает своего противника, с которым у него биф, в том, что у того якобы для каждого из двадцати пальцев на руках и ногах есть по отдельной пилке для ногтей. 

Таксист, молодой дагестанец лет двадцати пяти, говорит, что раньше он был очень жестким, надменным и склонным к нападкам на других человеком. Но теперь другое время. Теперь он мягкий, сочувствующий, добрый эмпат.

Я говорю ему, что он большой молодец. Он же в свою очередь говорит, что не за что тут хвалить, что настоящий мужчина должен быть жестким, надменным и склонным к нападкам на других, а он «обабился»!

Доехали до суда, что в районе Ростокино. Вижу Валеру у главного входа. Смотрю на часы, которые показывают мне, что я приехал даже за две минуты до нужного времени.

Выхожу из машины и быстрым шагом подхожу к Валере, из хмурого лица которого торчит сигарета. 

— Здорово! — говорю я.

— Здорово, пойдем вон туда отойдем, — Валера указывает в противоположную от суда направление.

— Подожди, так вот же суд. Опаздываем же.

— Через час еще все начнется.

— Так ты же говорил…

— Чего я говорил, Гер, встретиться нужно заранее. Или ты вот так ни с хуя хочешь в зал забежать? Нам надо тактику защиты обсудить.

— А мы защищаемся или нападаем?

— Блядь, Гер, ты чего кино насмотрелся? Тут не будет присяжных, если что. Защиты и нападения тоже не будет. Это настоящий суд!

На этих словах мы идем в сторону… в сторону… в сторону…

Останавливаемся рядом с продуктовым магазином без названия метрах в пятистах от суда.

Заходим внутрь. Валера очень серьезен. Он берет два пива, пачку сигарет и четвертинку коньяка. Кассирша перехватывает его настроение. В курсирующей между кассиршей и Валерой пси энергии можно прочитать такие слова: «По-другому суд не выиграть».

Выходим из магазина. Валера открывает коньяк и выпивает сразу половину. Протягивает мне. Делаю глоток, чтобы не испортить «суд».

— Сейчас еще Антон подойдет. Адвокат сказал, что нужно два свидетеля.

— Слушай, братан, а свидетелем, собственно, чего я являюсь? Типа вот меня судья говорит: «Рассказывайте». А что я ей расскажу?

— Расскажешь ей про то, как мы с тобой и Антоном с самого раннего детства в этой квартире. Про то, как в кубики там вместе играли. Про то, как замок строили из стульев, одеял и подушек. Про то, как на кассетах смотрели «Черепашек-ниндзя». Про то, как бабушка помогала нам мастерить воздушного змея и ты тогда палец порезал…

По секрету вам скажу, только судье не говорите, ничего из этого не было. С Валерой мы начали общаться лет в семнадцать, и большая квартира его всегда служила базой для совсем не детских развлечений, скажем так. Никакими кубиками и воздушными змеями даже рядом не пахло. Все перебивал запах жженой самбуки и сигаретного дыма. 

Валера допивает коньяк залпом. Потом еще пиво залпом, потом сигарету в две тяжки. Смотрит на часы. «Ладно, пойдем. Опаздывать нельзя, это неуважение к суду»

Возвращаемся с Валерой к зданию суда, где у входа нас уже ждет Антон. Вид у него пляжный: белые шорты, вьетнамки, майка с принтом, на котором изображены, собственно, пляж, лежак, зонтик, коктейль с трубочкой.

— Братан, а ты чего так пришел? Тебя в здание могут не пустить, — когда Валера говорит, то коньяком пахнет сильнее.

— Какой суд, такой и вид! — Антон произносит эти слова и тут же заливается хохотом.

— Ничего, блядь, смешного! Мы вчера с тобой по телефону говорили, ты сказал, что нормально себя вести будешь!

— Я нормально себя веду, хочешь, домой пойду.

— Сигареты есть?

Антон прекращает смеяться, ведь когда речь идет о сигаретах, то не до смеха, дело серьезное. Достает из кармана пачку, открывает и подносит к глазу так, чтобы никто, кроме него, реального результата ревизии не знал.

— Ну, есть полпачки, скажем.

— Ладно, Антон, заебал. Попробую тебя провести, только ты не возникай, если что. 

Проходим КПП. Расправив плечи, Валера идет впереди, как бы готовый решать любые вопросы, которые могут возникнуть из-за неподобающего вида Антона. Усатый охранник не обратил на нас никакого внимания, только почесал под носом да зевнул.

— Ну вот, а ты переживал! — Произносит Антон.

— Охранник просто меня знает нормально. Если бы кто другой, тебя бы за шкирку бы уже выпроводили. Сказали бы: «Нехуй нам тут Бикини Ботам устраивать». 

Поднимаемся по лестнице. Затем плутаем по одинаковым непримечательным коридорам. Метафора ясна: судопроизводство — дело очень-очень запутанное.

Останавливаемся у двери. Валера смотрит на часы, чешет затылок, недовольно фыркает: «Блядь, адвокат уже должен быть здесь. Походу, опять потерялся! Пошел я его, короче, искать, парни!» — На этих словах он ушел.

— Эх, Гер, зря мы сюда пришли, — начинает упадническую речь Антон.

— Почему, Антон?

— Ты вот как, на тачке сюда приехал?

— Да.

— Понятно, деньги заплатил. Я вот тоже сигареты взял, он их скурит все. Короче, Гер, одни убытки, а дело Валера по-любому не выиграет.

— Слушай, а чего за дело? Я просто подробностей не знаю. Когда с Валеркой общался, он что-то говорил про то, что коммунальщики прижимают и государство гайки закручивает.

— Ну он, как обычно. Прижимают, да, конечно. Просто двадцать лет назад, когда его предки квартиру делали, они отрезали часть коридора в подъезде и колясочную и сделали из них темную.

Под темной Антон подразумевает две просторные, но захламленные комнаты в квартире Валеры. Мы там часто собирались. Играли в карты на деньги, пили, курили. Потом карты надоели, и Валера поставил там стол для настольного тенниса, стали на нем на деньги играть. Потом и теннис надоел, стали использовать стол как самый обычный, ставить на него посуду и бутылки.

Думаю, что, может, оно и к лучшему, если комнаты эти у Валеры заберут. Возможно, жизнь станет более здоровой, что ли.

Валера возвращается с дядькой в сером костюме, у которого на лице написано: «Я только делаю вид, что я специалист, а на самом деле я просто хочу с вас бабок побольше стрясти».

— Вот, парни, знакомьтесь, это мой адвокат Егор Семенович.

— Здравствуйте, ребят. Я уже Валере сказал и вам тоже скажу, что у меня большой опыт в таких делах. Тактика такая, что мы сейчас судью накроем большим количеством разнообразных фактов, которые он будет годами разгребать. В итоге дело застопорится и про помещение все забудут. 

Говорил он быстро и уверенно, но даже я, человек, который начал утро с того, что всё позабывал и хотел на ноги целлофановые пакеты надеть, понял, что всё это бред. «Засыпать судью фактами», что это вообще за чушь? Это он сам придумал или это что-то из русского дубляжа «Закона и порядка»?

Валера спрашивает:

— Антон, что говорить помнишь?

— Да-да, кубики, Черепашки ниндзя и порезал руку, когда мастерил воздушного змея.

— Только вдвоем про порезанную руку не говорите, а то не поверят!

«Так, ребят, мы точно со всем справимся. В худшем случае вопрос поднимется еще раз через десять лет. Мы вот сейчас с Валерой зайдем. Вас позовут чуть-чуть попозже». — На этих словах адвокат посмотрел на часы, взял под руку Валеру, и они вместе зашли.

Ходим с Антоном по коридору туда-сюда, ожидая момента, когда наконец-то пригодимся в качестве деталей этой машине правосудия.

Но я ведь фальшивая деталь? Я ведь никогда не тусовался в детстве в квартире Валеры с кубиками там какими-то. И проблема не в том, что мне придется соврать, не первый раз уже. Проблема в том, что это суд, и там судья, а она или он профессионал и сразу мое вранье вычислит. Ударит несколько раз молотком и произнесет: «Лжесвидетельство!» 

Судя по лицу Антона, в голове его происходят более позитивные химические процессы. Он еще раз в минуту умудряется смеяться себе под нос. Явно дофамин преобладает в нем. 

Обращаюсь за поддержкой к другу:

— Слушай, братан, а что вообще могут сделать за лжесвидетельство?

— Какое лжесвидетельство?

— А они разные бывают?

— Я не знаю. Ты мне скажи.

Антон чешет затылок, словно думает, и отвечает спустя несколько напряженных секунд молчания: «Когда домой пойду, надо бы не забыть купить колы и сиг еще».

Вот как такие дела делаются, учись! Ты не должен задавать никаких этих дурацких вопросов, так как все они подрывают веру в «правду», которая необходима в сложившихся обстоятельствах. Думай лучше о тех прекрасных временах, когда вы у Валеры играли в кубики, смотрели «Черепашек-ниндзя» на кассете и ты порезался, когда змея воздушного делали.

Я напряг мозг, который, правда, давно не напрягал, и со старанием принялся, кирпичик за кирпичиком, выстраивать этот дом несуществующего прошлого. И я отказываюсь от слова «несуществующего», ведь оно всё так и было.

Юнг, кажется, уравнивал в правах мир фантазий и мир реальный. Вот я тоже этим стал заниматься. Да-да, я вижу эти разноцветные кубики на ковре, в лучах солнца далекого прошлого, вижу напротив сидящего мелкого Валеру, который в то время еще не подталкивает меня, блядь, к лжесвидетельству в суде! А вот ещё один паренёк сбоку сидит, Антон. Хихикает себе под нос.

Неподатливый материал эта память, но я крепко вцепился в нее мускулистыми руками ментального кузнеца. Внедряю в нее новые фрагменты!

И вот мы сидим втроем перед теликом, лопаем пиццу, которую нам на сковородке сделала бабушка Валеры, и смотрим по видаку «Черепашек-ниндзя», которые тоже едят пиццу. Нам смешно от того, что и мы и они едят пиццу.

«Да-да, всё это было на самом деле! Всё это правда!» — с триумфом произношу я про себя.

И последнее воспоминание изящным вензелем: я смотрю на пересекающий ладонь порез, а кровь тонкой струйкой стекает на воздушного змея.

«Готово! Вот оно, величайшее творение кузнецов ложной памяти! Теперь это уже не вранье, это правда! Да, всё так и было! Я готов рассказать всё судье, потому что правду говорить, как известно, легко и приятно».

Дверь, ведущая в зал суда, отворяется, и из-за нее быстрыми шагами выходят Валера и его адвокат.

— Валера, ты только не расстраивайся. Мы апелляцию подадим! — Верещал адвокат.

— Какую апелляцию?

— Обыкновенную, в высшую инстанцию. Всё сделаем, только не сегодня уже. Мне бежать пора, график поджимает.

Валера еще чего-то хотел ему сказать, но от алкоголя в сочетании с плохими новостями реакция его понизилась, и юркий адвокат успел ретироваться.

Не слыша ничего, стараясь удержать в голове «новую» память, я подошел к Валере и сказал:

— Я готов сказать правду! Заходить?

— Да всё на хуй. Теперь можно не спешить. Постановили отрезать от кварты темную. Антон, готовь свои сигареты. И вообще готовьте всё, что у вас есть. Идем в магазин. Я, честно говоря, разочарован. 

Мы пошли прочь. Обернувшись, я посмотрел в последний раз на закрытую дверь в зал суда.

Сидим у пруда в парке, что неподалеку от здания суда. Приятно, вырвавшись из жерновов правосудия не до конца измельченным в муку, оказаться на такой благоприятной почве. День в самом разгаре, от воды веет приятной прохладой. 

Валера всё ругается на адвоката, на суд и на само государство, выкуривая при этом одну за одной, будто сигареты — это патроны, и он нещадно использует их, чтобы отстреливаться от врагов, которые пришли забрать обратно колясочную и кусок лестничной клетки, что были незаконно отрезаны предками Валеры много лет назад.

После каждой выкуренной Валерой сигаретой Антон поглядывал глазом в пачку, видимо надеясь, что не всё будет скурено и что-нибудь да на потом останется. 

Ничего не останется. 

Идем в магазин, где Валера бессрочно одалживает у меня почти все имеющиеся при мне деньги и покупает еще несколько пачек и пива, и коньяка, и еще шаурму себе прихватывает. «От этого, блядь, суда проголодался», — говорит он, жуя. 

К нам присоединяется еще несколько человек, которых Валера вызвонил под предлогом того, что они могут чем-то помочь с ситуацией, но на самом деле просто чтобы пожаловаться. 

Я смотрю на спокойную водную гладь пруда и думаю, что жалко, конечно, что так все вышло с квартирой Валеры. Всё-таки родное место, с которым связано много приятных воспоминаний из детства.

Мы разговариваем с Антоном о том и о другом. Вечереет. Все выпившие.

— Антон, а ты помнишь, как мы «Черепашек-Ниндзя» там на видике смотрели?

Антон сквозь смех отвечает: «Да, еще и кубики при этом собирали и воздушного змея мастерили. Всё, парни, идите на хуй, я домой». 

Пытаюсь выкорчевать из памяти эти ненастоящие воспоминания, но сил уже нет, ведь их все я потратил на внедрение их туда. Вот так и проходит жизнь: делаешь что-то, тратишь на это все силы, а потом вдруг понимаешь, что ерунду какую-то натворил, а сил переделать или исправить уже нет. 

Расстраивает, что память очень подлая и избирательная. У меня с ней все еще дурные взаимоотношения. Важные вещи вылетают из головы, как птицы из открытой клетки, а вот эти дебильные кубики, черепашки-ниндзя и кровоточащая от пореза рука всё всплывают перед глазами. 

Решение суда по делу Валериной квартиры было быстрым, а вот исполнение напоминало черепашку, к которой скотчем нож приклеили. 

Проходит пара лет. 

Захожу к Валере в гости и вижу, что дверной проход в темную заложен белым кирпичом.

«Вон, посмотри, этим придуркам одного не хватило». — Он указал на дыру в уголке.

Смешно, что Валере перекрыли доступ к этому пространству, но общественности его не открыли. «Это же надо стены там пробивать, ремонт делать, плитку класть, а кто этим заниматься будет? Желающих нет. Короче, я подожду годик, да и снесу эту кладку белую!» — На этих словах Валера уходит на кухню. 

Я подставляю стул, встаю на него и заглядываю в эту дырку, на месте которой должен был быть кирпич. Заглядываю и вижу… Да ничего я не вижу. Никаких кубиков, черепашек-ниндзя и воздушных змеев, только темень и плавающая в ней пыль.