OBJECT №D34D0W1.

Ведь с той переписки прошло не так много времени. Талон действительно казался нуждающимся. Не в хорошем смысле, но в достаточном, чтобы ████ знал, что ему нужно. Что ему невозможно больше находиться в собственном неволе своего тела и предписаний другой руки.

Он птица. Во всяком случае, по бумажкам. Во всяком случае, должен был быть ей. С отрезанными крыльями, с названием, имеющим что-то отдалённое, связанное с теми пернатыми в небе. С теми, кто парит в небе, не страшась грёз, порывов ветра, и всегда ускользает, как только видит угрозу. Кэльвин Роуз давно записан в архивных записях Гоустнета как OBJECT №D34D0W1.

«Или же мастер побегов. Ведь таким ты был до всего? Талон, ты всё ещё с нами? Ты ведь не любишь плохих людей? Что ты знаешь о совах? Правильно, они едят крыс. Ха-ха, что за чудный мальчик! И ведь сразу улавливает, что просят! Мальчик, знаешь ли ты, что город кишит крысами?»

Он знает.

Он всё прекрасно знает. Знает, как жестоко мир поступил с ним. Знает, каково это быть покинутым, и каково оставаться в несправедливой стороне, будучи жертвой. Именно такой им нужен был Талон. Слегка потрёпанный мальчишка, убежавший из отчего дома за плохое обращение. И ведь детям мало что надо для утверждения собственного внутреннего голоса. Лишь бы авторитет подтвердил его. Кто был твоим авторитетом тогда, Талон? Я помогу тебе вспомнить.

Ты вернулся в склеп не просто так. Это был акт самоубийства? Честно, это даже позорно, с какой-то стороны. Ты ведь пришёл туда не для того, чтобы узнать «почему». Ты пришёл туда с вопросом «как скоро?». Этот вопрос тебя интересовал, потому что ты все знал. Ты хотел ошпариться об ответ. Хотел перед полным опустошением почувствовать себя живым.

И я могу принять твою позицию. Не без смеха, конечно же. Ты жалок с этой позиции. Твоя клетка захлопнулась ровно в тот момент, когда твоя нога встала на эту крышу, когда острие моего клинка оказалось у тебя перед носом. Когда ты сам спустился и увидел те гробы. Забавнее лица я ещё не видел, честно. И где ты сейчас? Ха-ха, вскормленный в неволе орёл молодой.

Но ведь бумажкой всё и ограничивается. Ты знаешь сам. Ты не предназначен для такой высокой работы. Талон – имя нарицательным стало только тогда, когда у этого титула появляется живой объект. Живой ли? Не в твоём случае. Кэльвин Роуз никогда не был птицей. Никогда не парил в небе. Никогда не чувствовал запах свободы, хотя тщетно пытался взлететь. Инструменты не имеют полноценного выбора действий. Они могут только выполнять приказы своих мастеров. Творцов. Люблю это слово. Они главнее, чем инструмент. Ведь искусство не может быть написано без участия ума высшего.

Дай ему только взмахнуть ладонью, совсем невесомо, – и инструмент-кисть последует за направляющими. Последует туда, куда направит творец.

И ведь я могу понять и их. Грязную работу никто не станет выполнять руками, предназначенными творить. Хотя нашу работу нельзя назвать грязной. Ни твою, ни мою. Просто для кого-то, кто считает себя выше этого, – срам и позор, который, по их словам, не отмыть и дегтярным мылом. Хоть кожу сдирай. Кровь въестся сначала в эпидермис, затем в дерму, а дальше и в мышцы.

Велика ли потеря с таким прогнозом для ведомого? Абсолютно никакая. Таких, как ты, у таких художников, как они, – много. В отличие от тебя. Нет, мне всё ещё нет дела до этого.

Я не могу тебе сочувствовать, Талон. Я не Бэтмен. Я не лечу мазями то, что должно быть вырезано. Я хирург. Творец в каком-то смысле. Я ставлю диагноз и вырезаю то, что должно быть вырезано. Ты знаешь сам: насилие порождает насилие, угнетение – месть. Ты знаешь это с детства. Мне доводилось читать твоё досье.

-- Забавное чтиво. – Талон обессиленно клеился к стене и тянул флэш-накопитель.

Его руки тряслись. Такое замечание я сделал, когда он ввалился в Гоуст-стрим. Его пальцы даже с некой пылкостью и остатком сил впились в железную обивку самолёта. На побледневшей коже выступала мелкая испарина. Он неживой. Но и не мёртвый до конца, что забавно лично для меня.

И я переворачиваю ещё одну страницу, прикреплённую к другим в углу. Ухмыляюсь местами его тестами и драматично держу паузу. Дескать, не моя проблема, что ты ввалился так рано.

Его зрачки не ловят фокус. Кэльвин хватается за голову, треплет грязнющие волосы, которые некогда были рыжими. Затем вовсе падает на колени, роняя флэшку и прижимаясь холодным лбом к ледяной поверхности пола.

Он что-то долго бормотал. Невнятно, мямля под нос одни и те же слова. Честно говоря, не вслушивался. Не особо интересно.

Талон лежал на полу, словно пытаясь сжаться в одну точку, словно это спасёт его от самого же себя. Словно он убежит и больше никогда не вернётся. Хех. Хочу расстроить, в таком случае. Или обычно говорят «боюсь расстроить»? Имеет ли это значение?

– онивсесмешалисьонивсевмоейголоветвоисловаегослова – он тараторит, всхлипывает. Тянет себя же за волосы, словно вот-вот выдерет их вместе с кожным покровом, и вместо волос будет только кровавое месиво, которое откроет вид к черепу.

-- смешались кто? – драматично. Будто в разыгранной сцене я – спасение недуга. Принц, что должен поцеловать спящую красавицу, и та очнётся ото сна. Грёзы, да и только.

Талон не нуждался в таком спасении. Однако мечтал быть спасённым рукой, которая сама поставила диагноз. Он знает, что его недуг не вылечить самостоятельно, сколько ни прикладывай лечебные травы. Знает, что самостоятельно не оторвёт эту заразу из своего организма. Она будет давить на его мозг, Талон будет знать, что эта дрянь там, и он никак не может на это повлиять.

Разве что разодрать себе шею к чертям, вцепиться содранными когтями, пересечь себе голову на корню. Ведь какая разница? Он обязательно срастётся заново.

– Кэльвин Роуз, – я впервые, наверное, обратился к нему по имени, смакуя на вкус то, что скрывалось за титулом «Талон», – у меня нет времени на твои сопли на полу.

Я делаю несколько шагов вперёд: первый, второй, третий – ровно столько, до кончиков пальцев, что отчаянно пытались сжать железный пол. У него не получится, сколько ни пытайся, но наблюдать за этим забавно.

Талон поджимает под себя руки, поднимается на локтях, смотрит мне в лицо. Он не видит моего взгляда, но знает, что там нет ни единой сочувствующей ему нотки. Ни одного минорного лада, что мог бы описать горечь его страданиям. Мне в любом случае плевать.

– встань – разрезая тишину меж нами, мой голос звучит остро, хрипловато. Может быть, с какой-то стороны, жестоко. Не то чтобы меня волновало, как это звучит для других. Слова есть слова. И Кэльвин – один из немногих, кто подчиняется им.

Уговор есть уговор. Я не пустослов. Держу своё слово, если мне интересен уговор и в нём достаточно выгоды, которую я впоследствии получу. Информация за операцию – один из таких уговоров.

Талон встаёт медленно, неторопливо. Не поднимает на меня взгляда – избегает контакта ровно как тогда, в склепе. Знает, что не убежит. Я и не собираюсь его ловить. Он пришёл – значит, хотел быть спасённым.

Мне от этого, честно говоря, ни горячо, ни холодно. Отчего же меня должно волновать то, что его туша плетётся за мной, держась за голову? Он не живой, с чего же так корчится в самолёте? Тошнит? С чего бы, ха-ха.

С момента их прилёта прошло не так много времени, на самом деле. Можно даже сказать, считанные минуты. Повезло, что местоположение Талона находилось близко к убежищу Гоустмейкера, куда впоследствии они и прилетели.

Не ходя вокруг да около, Гоустмейкер схватил Кэльвина за капюшон его одежд и, встречая ровно никакого сопротивления, расположил его на одной из кушеток, что стояли под белым, почти больничным, светом зала. Талон даже поморщился от слишком белого света, что резко окружил его. Неужели Гоустмейкеру нравится жить в бело-голубых тонах, что режут глаз хлеще, чем самое острое лезвие ножа? Имеет ли это сейчас значение?

Талона почти поразило, что убежище внутри выглядит почти так же, как сам Гоустмейкер. Не то чтобы он надеялся, что будет как-то по-другому, но была мысль, что у этого психа хватит ума не делать из своего образа «целый культизм духотворца». Чем же он тогда отличался от Бэтмена? Не имел Бэт-рангов?

– анестезию делать не буду, – твёрдо звучит его голос. Пока Талон рассматривал его убежище, он даже не заметил, как Гоустмейкер переоделся. На нём более не было шлема с неоновыми вставками, а прочная броня сменилась на белый костюм. Он всегда ходит в чём-то, что закрывает ему лицо?

Талон даже про себя посмеялся, что, возможно, он настолько уродлив, раз не показывает собственного лица.

– сиди смирно. – Талон слышал шуршание сзади, чувствовал чужое присутствие со спины. Как его волосы задрали с затылка и закололи. «Настолько отрасли?» – думает Коготь, поджимая губы.

Он даже на секунду думает о том, что, может быть, их ссоры и постоянная нервотрёпка друг другу – лишь способ выплеснуть лишние эмоции, которые не имеют никакого смысла. Гоустмейкер натягивает на руки резиновые перчатки, проходится кончиками пальцев по загривку и щупает место, где находится жук. Может быть, он делал это потому, что был так одинок? Гоустмейкер прав. В руках своих хозяев он ничто иное, как простое оружие, чтобы не марать руки. Жмёт почти с силой, прикладывает стерильную салфетку к шее, обильно обрабатывает загривок и прикладывает скальпель к коже. Они ведь взяли его мальчишкой. Совсем несмышлёным. Боже, Кэльвин только сейчас начал осознавать масштабность проблемы. Суду сов просто нужен был дурак. Им не нужен был Кэльвин Роуз, им нужен был мастер побегов. Он делает аккуратный надрез, протирая кровь, что сочится из раны. ████ вскидывает брови, тихо открывает колбочку и наполняет её кровью. Для дальнейшего исследования. Но ведь он тоже человек. «Живой». Во всяком случае, из плоти и крови. Ему не нужно доказывать свою значимость перед людьми, что ему абсолютно не дороги. Ему дороги… кто ему действительно был дорог? Он режет чуть глубже, прорезает мышцу и пинцетом вытаскивает мелкого жука. Удивительно, что последние такие жучки он видел у правительства США, когда ████ захотелось покопаться в архивах ██████ █████████. Та же методика вживления? Он помнит детский смех, ямочки на щеках и громкое «папа Кэль!». Дрянь, не более. Гоустмейкер выкинул жука в урну, цокая языком. Его ещё и зашивать ведь теперь. Сара? Смыв? Кейси? ████ затягивает последний шов.

– что случилось с Сарой? – он испуганно оборачивается назад, его глаза полны ужаса, – где Кейси?