О выборе и последствиях

С тех пор, как Хо Нуань стал полноценно работать врачом, у него сделался совсем другой взгляд. Мягкий, но уверенный. Тот самый, который появляется у людей, привыкших принимать решения, от которых зависят чужие жизни. Он уже не тот робкий студент, который боялся лишний раз поднять глаза на старших. Теперь в его взгляде — спокойная профессиональная твердость, и когда он смотрит на Фэй Чжао поверх очков в тонкой безрамочной оправе, внутри все холодеет.

— Судя по твоему выражению лица, видеть свои новые снимки мне не стоит, — хмыкает Фэй Чжао, стараясь, чтобы голос звучал легко и беззаботно, как всегда. Он даже улыбается. Болтает по-детски ногами, сидя на кушетке.

— Чжао-гэ, — качает головой Хо Нуань, откладывая планшет в сторону, — не время шутить. Нам нужно серьезно поговорить о твоем здоровье.

— Ой, да все в порядке у меня со здоровьем. Ты просто слишком переживаешь.

— Чжао-гэ, — с едва уловимым нажимом повторяет Хо Нуань.

Фэй Чжао поджимает губы. И болтать ногами перестает.

Не в порядке. Он знает об этом. Знает, потому что каждое утро просыпается с тупой, ноющей болью внизу живота, там, где ядро, — болью, которая уже стала привычной, почти родной. Знает, потому что ему приходится прилагать все больше усилий, чтобы использовать даже простейшие техники. Знает, потому что пилюли, которые он принимает уже десять лет, перестали помогать, и он чувствует это с каждым днем все отчетливее: эффект становится короче, а перерывы между приемами — все мучительнее.

Он почти уверен, что на снимке увидит свои меридианы в ужасном состоянии. Откровенно говоря, ему совершенно не хочется смотреть.

— У тебя продолжаются дегенеративные изменения, — говорит Хо Нуань. — За последние полгода произошел резкий скачок. И прямо сейчас, — он активирует нейроинтерфейс — теперь они уже постепенно начали входить в широкое потребление — и медленно окидывает Фэй Чжао взглядом сверху вниз, — я вижу множественные разрывы в потоке твоей ци.

— Я принимаю пилюли, — упрямо замечает Фэй Чжао.

— По всей видимости, их уже недостаточно. Твое тело привыкло к ним, и они перестают работать. Нужно либо увеличивать дозировку, что вызовет сильную интоксикацию, либо…

— И разве больше ничего нельзя сделать?

— Сейчас разрабатывают технику операции, которая могла бы «чинить» повреждения меридианов, — говорит Хо Нуань, и его голос становится мягче, осторожнее. — Это экспериментальная методика, но у нее есть первые положительные результаты. Мы можем попробовать, но…

— Но?

— Но, Чжао-гэ, — Хо Нуань смотрит на него поверх очков, — ты можешь не дожить до нее. Вероятность того, что у тебя в ближайшее время случится искажение, уже близка к девяноста процентам. Если это произойдет, я не смогу тебя спасти. Никто не сможет.

— Есть целых десять, что не случится.

— Есть всего десять. Ты прекрасно понимаешь, что это очень мало.

Фэй Чжао почти физически видит, как его жизнь с каждым новым словом Хо Нуаня превращается в россыпь кусочков безжалостно порванного листка бумаги. Возможно, того, на котором написана расшифровка снимков. Руки начинают дрожать.

У него абсолютно ноль желания умирать в тридцать.

Он прекрасно понимал, что спаивание ядра с не подходящими для него меридианами ничем хорошим рано или поздно не закончится. Хо Чжэнь тогда, десять лет назад, когда он более-менее начал что-то соображать после комы, честно его предупредила. «Рано или поздно твое тело скажет «хватит». Ты должен быть к этому готов», — сказала она.

Но Фэй Чжао все равно согласился. Потому что это было лучше, чем лишиться духовных сил. Чем стать никем — как ему тогда казалось. Он не думал, что задница наступит настолько рано. Всего десять лет… Это же катастрофически мало. Словно ему дали билет в долгую дорогу, а потом внезапно объявили, что поезд остановится через пару станций.

Тот, из-за кого этот поезд пришлось снова ставить на рельсы, пять лет назад вышел условно досрочно, отправился на задание в рамках испытательного срока и погиб.

Хоть это утешает.

— Какой-то выход есть, верно? — спрашивает он, и голос его звучит хрипло. — Ты бы не стал говорить мне все это, если бы не было никакого выхода.

— Есть, — кивает Хо Нуань.

— Какой? — в горле пересыхает. Фэй Чжао совершенно не уверен, что хочет слышать следующую фразу.

— Нам придется отсоединить твои меридианы, — мягко, но с профессиональной безжалостностью, которую, видимо, перенял от сестры, произносит Хо Нуань. — Это остановит процесс деградации и предотвратит искажение. Но, к сожалению, это значит, что ты перестанешь быть заклинателем. Навсегда.

Фэй Чжао сжимает трясущиеся руки в кулаки. Дышать нечем.

Столько времени он сражался за то, чтобы сохранить духовные силы. Столько времени жил на пилюлях, терпел боль, рисковал каждым днем, лишь бы не потерять то, что делало его заклинателем. Он научился жить с этой болью, научился игнорировать ее, научился делать вид, что все в порядке. И теперь ему говорят, что все было зря.

— Я понимаю, что это тяжело… — негромко начинает Хо Нуань.

— Нет, не понимаешь! — срывается Фэй Чжао, вскакивая с кушетки. — Ничего ты не понимаешь! Я десять гуевых лет после комы жил на пилюлях! Я каждый день просыпался и думал: ну, слава богам, сегодня еще не шарахнуло! Я научился терпеть постоянную боль, чтобы использовать духовные силы! Зачем тогда надо было давать мне шанс? Чтобы все равно отнять его?!

Он застывает, тяжело дыша. Ногти до боли впиваются в ладони. Хо Нуань смотрит на него — не испуганно, не раздраженно, просто с каким-то всепоглощающим сочувствием и тихой, глубокой виной. Сочувствия настолько много, что оно захлестывает пространство вокруг, волнами, как океан, которого Фэй Чжао еще никогда не видел. И может не увидеть, если не согласится.

Гнев выходит из него вместе со срывающимся дыханием, как из проткнутого воздушного шарика. Он опускается обратно на кушетку, чувствуя, как ноги перестают держать, и закрывает лицо руками.

— Прости, Нуань-ди, — тихо выговаривает Фэй Чжао. — Прости, я не хотел на тебя кричать. Ты же просто делаешь свою работу.

— Хотел, — возражает Хо Нуань спокойно. — Но я не злюсь. Все в порядке.

Он наливает стакан воды и протягивает Фэй Чжао. Тот берет его дрожащими руками —почти расплескивает, прежде чем поднести к губам. С трудом делает глоток. Прохладная вода застревает в горле, словно Фэй Чжао пытается протолкнуть через него что-то вязкое. И горчит. Словно сама мысль о предстоящем выборе имеет вкус.

— Мне нужно подумать, — голос кажется севшим, чужим.

— Да, конечно, — кивает Хо Нуань. — Но, Чжао-гэ, не затягивай, пожалуйста. Чем раньше мы проведем операцию, тем быстрее ты сможешь вернуться к нормальной жизни.

Фэй Чжао не отвечает. У него нет на это сил.

Из больницы, в мартовский холодный вечер, он выходит как пьяный. Если бы он курил, как Лю Лэй, то, наверное, затянулся бы сигаретой. Но ему нельзя. И пить нельзя. Уже десять лет как. Он не замечает холода, не замечает ветра, который швыряет в лицо мелкие ледяные крупинки, чувствуя только тупую, пульсирующую, сосущую черную пустоту внутри, которая разрастается с каждым шагом.

— Выглядишь так, словно тебя убили и подняли из мертвых, — раздается голос, и Фэй Чжао поднимает голову.

Лю Лэй стоит на крыльце, прислонившись к колонне, руки в карманах. Он явно ждет уже довольно давно — на его плечах лежит слой мелкой мартовской снежной пыли, кончик носа покраснел, и плечи ссутулены. Он явно успел замерзнуть, хотя и не подает виду.

— Примерно так и есть, — Фэй Чжао даже не находит в себе мужества улыбнуться и отшутиться, как обычно.

Лю Лэй мгновенно становится серьезным. Подходит ближе, скрещивает руки на груди. Фэй Чжао не поднимает взгляд. Не может смотреть Лю Лэю в лицо.

— Что, совсем все фигово? — спрашивает тот. Голос его звучит ровно, но Фэй Чжао знает брата достаточно хорошо, чтобы услышать беспокойство.

И вываливает на Лю Лэя все. Прямо на крыльце, почти не замечая, как нервно заламывает руки, как дрожит голос, как слова падают, спотыкаясь друг о друга. Он рассказывает о снимках, о дегенеративных изменениях, о риске искажения, об операции, которая отнимет у него все. Лю Лэй мрачнеет с каждой фразой, хмурится нехорошо, и Фэй Чжао страшно, страшно, страшно, как будто еще шаг, и он непременно рухнет в пропасть.

— А-Лэй, — обреченно выдыхает Фэй Чжао в конце, — я не знаю, что мне делать.

— В смысле не знаешь? — переспрашивает Лю Лэй. — Тут разве не очевидный выбор?

Фэй Чжао вскидывает на него растерянный взгляд.

— Но ведь…

— Ты хочешь быть мертвым заклинателем или живым обычным человеком? — грубо обрывает его Лю Лэй. — Я тебе еще тогда сказал: мне абсолютно наплевать, есть ли у тебя духовные силы. С ними или без них, ты остаешься моим братом.

Фэй Чжао смотрит на него, чувствуя ком в горле. Он хочет сказать что-то — возразить, перевести тему, — но не может. Слова застревают на полпути, толпятся у корня языка, и он только стоит и смотрит на Лю Лэя, который когда-то притащил его, беглеца из детского дома, грязного и дурного, к своим родителям и просто, по-детски наивно заявил: «Хочу, чтобы он был моим братом».

— Я не хочу терять это, — рвано шепчет Фэй Чжао. — Я не хочу быть обычным человеком. Я всегда был заклинателем. Всегда. Это как будто часть меня. А-Лэй, я… — голос срывается. — Я так боюсь.

— Я знаю, — отвечает Лю Лэй, притягивая его к себе и обнимая крепко, как всегда, когда Фэй Чжао плакал от страха перед машинами, а Лю Лэй просто держал его в собственных руках и говорил, что все будет хорошо. — Я знаю. Но ты справишься. Мы поможем. Всегда. Фэй Чжао, пожалуйста… мы все хотим, чтобы ты жил.

Голос Лю Лэя на последних словах, дрогнув, становится тише. На глаза наворачиваются слезы. Фэй Чжао сдерживает их изо всех сил, жмурится, но они все равно текут по щекам. Они стоят так на крыльце больницы, и Фэй Чжао чувствует, как холодный ветер обжигает мокрые щеки. Его трясет, и он вцепляется пальцами в куртку Лю Лэя, снова ощущая себя студентом, до паники боящимся машин. Этой фобии… у него уже почти нет.

Фэй Чжао думает, что, возможно, брат прав.

Лучше быть живым обычным человеком, чем мертвым заклинателем.