О старости

Я хорошо помню, как в середине девяностых, где-то между убийством очередного бандита и новым афоризмом Черномырдина, люди вовсю обсуждали — слыхала, мол, Степановна, Брюс Виллис-то лысеть начал! Ой, бабоньки, ой всё, шо ж теперь будет-то! Про это писали в газете “Калейдоскоп”, об этом даже упоминали в передаче “Про это”, а также в программе “Вести”, которую тогда вела незадолго до того покинувшая невзоровские “600 секунд” Светлана Сорокина. На канале РТР, в дальнейшем переименованном в “Россию 1”.

А теперь перенесёмся на секунду обратно в 2018. Степановна уже одиннадцать лет, как скончалась, трагическим образом поперхнувшись зачерствелой сушкой, купленной в третьем магазине, а квартира её давно продана не шибко сентиментальной внучкой по имени Наталия (а не ваша стереотипная Наталья), которая нынче, как говорят, живёт где-то в Италии, то ли в Милане, то ли где-то там же. Черномырдин тоже покинул сию смертную юдоль, оставив после себя, однако, золотой фонд постмодернистского сквернословия и приватизированное им министерство нефти и газа СССР. Газета “Калейдоскоп” вся намокла в водах Леты, и едва различимые буквы на её огромных листах всё сильнее размываются ледяными подводными течениями. Очередной бандит, конечно, по-прежнему мёртв, тут никаких новых фактов не появилось. Зато появилось племя молодое-незнакомое, которое искренне делает удивлённые глаза, узнав, что Брюс Уиллис некогда был волосат. 

Тем самым оно делает меня старухой. Потому что они не видели волосатого Брюса Уиллиса, а я видела, и для меня он и есть волосатый, просто он волосатый в целом, а лысый — сиюминутно.

Я, конечно, на самом деле не старуха. Мне 31 год, я ещё даже не милфа. Выгляжу я, конечно, не ахти, но возраст тут совершенно ни при чём. Но где-то глубоко внутри, в мрачном бездонье своего рассудка, изредка осеняемом призрачными сполохами сингалов между синапсами, я и правда, пожалуй, старая. Как же получилось, что я своей головой постарела к 31 году? Спойлер — я не постарела к 31 году. Я вполне успешно состарилась уже в 20. И дальше я расскажу вам о феномене старости, и поэтому есть смысл читать всё это дальше, так как это касается всех.

Начнём опять же с меня. Так случилось, что я себя помню лет с двух, а эпизодически — и до того. Таким образом, не в пример некоторым моим ровесникам, я худо-бедно, но помню конец восьмидесятых. Я помню, например, бесчисленные передачи по телевизору, где с одной стороны сидел Ельцин, с другой — Горбачёв, и они, как мне тогда казалось, пытались разобраться со своими тёрками, причём на глазах у всей страны, которой на тот момент оставалось, как я понимаю, чуть больше года. Я отлично помню ГКЧП, которое, конечно, не восьмидесятые, но всё равно давно. Даже помню, как ехала в автобусе из деревни, а по встречной полосе ехали танки. Помню, что играла в пастушку, стегая прутиком воздух, и свою воображаемую корову называла — ГКЧПистка. Я помню, как спустя буквально пару лет вместо Ельцина новогоднее обращение читал Михаил Задорнов, и не тот, который был в девяностые министром финансов России, а тот, который чуть позднее то ли сошёл с ума на почве фонетической конвергенции, то ли поднялся на недосягаемые высоты тонкого троллинга (теперь уж, конечно, не узнать, в этом большая проблема с постмодернизмом). Я, конечно, прекрасно помню Лёню Голубкова. Я помню хуббу-буббу, “Мультфейерверк” на ОРТ, я помню, как команда господина Блинова позорно слила игру и вылетела из элитарного клуба, но потом таки пролезла обратно, измазавшись вазелином по самые очки. Я помню call him mister raider, помню one love. Я помню Элен с её кодлой тоскливых френдзонщиков, помню Карин и её собаку. Помню роскошное афро Андрея Макаревича, нависающее над банальными блюдами, которые по силам приготовить даже покойной Степановне, прояви она хоть минимальную волю к деятельности. Помню L-клуб. Это всё можно продолжать довольно долго.

Что же есть настоящая старость? Часть людей уверена, что это процент белизны в волосах и недееспособных органов в теле. Это, конечно, не так — тут речь явно идёт о дряхлости. Другие часто говорят, что это некоторый массив опыта, от которого никуда не денешься, и это несколько ближе к делу. Но на деле всё оказывается несколько гнуснее: опыт — это нечто фактическое, произошедшее в среде, которую принято называть объективной реальностью. В моей жизни действительно произошло много всякого разного, иногда такого, что, возьмись я писать автобиографию, многие решили бы, что я брешу як остання скотиняка. Но настоящая старость — это весь твой реальный опыт, преломленный через твоё восприятие.

Настоящая старость — это бесчисленные альтернативные варианты развития событий, которые ты прогоняешь в своей голове, ожидая чего-то важного или пытаясь осмыслить уже произошедшее. Это твои попытки осмыслить окружающую действительность, это твои мысли и твои чувства. Это книжки, которые отпечатались в твоём мозгу, это мемасы, которые ты видишь каждый день и как будто бы о них забываешь. Это музыка, которая, нравится она тебе или нет, остаётся навсегда выжженной в твоих синапсах. Это те не до конца вербализованные ощущения, которые поглощают тебя, когда ты смотришь на звёздные россыпи в небе. Это, если коротко, весь массив культуры и твоих собственных внутренних переживаний, которые никуда не деваются, а копятся всю жизнь. 

И в какой-то момент их становится так много, что ты перестаёшь ощущать связь со своими ровесниками, не говоря уж о тех, кто цинично родился позднее тебя. Одиночество опыта, как говорят, это ситуация, когда пережитое тобой настолько уникально, в хорошем или плохом смысле, что окружающие тебя просто не в состоянии понять — просто потому, что они ничего подобного не испытывали, и потому даже при наличии грандиозной эмпатии не в состоянии мысленно поместить себя на твоё место. Здесь происходит нечто сходное — весь комплекс твоих переживаний, которые, разумеется, уникальны для каждого человека, в конечном итоге проваливается за предел Чандрасекара, и личность каждого человека делается чёрной дырой. Она обособлена от всей остальной вселенной горизонтом событий, она способна принимать в себя практически что угодно, но она уже ничего не выпускает наружу, кроме призрачного флёра, в астрофизике известного как излучение Хокинга, а в психологии — как социальные взаимодействия. Ничего особенного. Просто способность находиться среди других людей, будучи при этом за пределами их восприятия. И так происходит всё время.

Настоящая старость — это тот самый момент, когда предел Чандрасекара пройден. Это тот момент, когда вся масса твоей личности оказывается слишком большой и коллапсирует под собственным действием. Это та тоскливая минута, которая тянется целую вечность. Это миг, когда ты осознаёшь, что твоё одиночество будет длиться до самой смерти, и никто — и никогда — тебя не поймёт. 

После этого можно уже сидеть на лавочке и демонстративно порицать длину юбки соседской девчонки. Можно даже обсуждать проблемы с шевелюрой, которые переживает Брюс Уиллис. Это не имеет значения: просто излучение Хокинга, которые мы все, как чёрные дыры, обязаны испускать, повинуясь законам квантовой механики, которые выше нас. 

Чёрные дыры, конечно, имеют различную массу. Какие-то так тяжелы, что вокруг них формируются галактики. Другие настолько малы, что прямо сейчас могут проплывать у вас перед глазами, и вы никак не ощущаете их присутствия. Но все они, независимо от невидимого окружающим содержимого, замкнуты на себя и не поняты всей окружающей реальностью. Таков удел самой вселенной, которая находится среди россыпи других вселенных в среде, которая не поддаётся восприятию и пониманию существами, выдумавшими, будто пространство это абсолютная данность.

Если понимать под опытом всё это — тогда, пожалуй, он и правда эквивалентен старости. Но каждое отдельное событие — внутри или снаружи личности — точно так же замыкает её на себя, и чем оно значительнее — тем оно сильнее.

Любой, кто рос в девяностые, помнит хубба-буббу и внезапно вошедшие в моду йо-йо с логотипами кока-колы и её апельсиновых и прозрачно-лимонных прихлебателей. Никто, кроме меня, не помнит, как внутри всё рвалось и корёжилось, когда бабушка сошла с ума. И совместный опыт переживания “Настоящих охотников за привидениями” или “Острова сокровищ” потому никак не способствует слиянию чёрных дыр.

В чёрной дыре информация разрушается. Остаётся только масса, момент импульса и прочая незначительная чушь. В конечном итоге то же происходит и внутри личности — сама информация тает, остаётся лишь её эффект. И вот он как раз и имеет некоторую массу. И момент импульса.

Так что — вот. Брюс Уиллис действительно облысел, а не был таковым с момента сотворения мира. А во времена моей школьной юности единственным способом послушать старую музыку было — найти её в каком-нибудь подвальном киоске с пиратскими кассетами. Так что когда я говорю, что в моей школе кроме меня только пара человек знала о существовании пинк флойд, не надо спрашивать, как же они не додумались залезть в музыкальный паблик. Скотиняки пубертатные.