О пользе философии

Методологическая трещина, существующая в психоанализе с момента его зарождения, дала, как мне кажется, возможность для последующего бурного роста различных психоаналитических направлений, которые каждое по своему стремились этот перекос исправить. Но без того, чтобы заглянуть в те основания, основные предпосылки, на которых базируется здание психоанализа, невозможно примирить и привести к общему знаменателю все эти многочисленные направления.

По мнению реляционных авторов, психоанализ теоретизровался как психология одного человека, тогда как его практика - это взаимодействие двух людей, в основе которого лежит направленность друг к другу. Сам феномен взаимодействия, как интерсубъективный феномен был исключен из метапсихологии. Видимо, прежде всего потому, что во времена Фрейда понятия интерсубъективности ещё как такового не существовало. Философия в начале 20-го века только-только начинала прикасаться к проблеме Другого. Гуссерль только начинал задаваться своим знаменитым вопросом - а как мне дан Другой? -из которого произросли потом и Хайдеггер и Мерло-Понти с их совершенно новыми взглядами на познание, на отношения «Я-Другой».

Параллельно этому процессу разворачивания философской мысли к проблеме Другого, в психоанализе появлялись направления, которые пытались в той или иной мере этого Другого учитывать. Это отразилось в том, как менялись взгляды на присутствие субъективности аналитика в терапевтическом процессе, как развеивалась иллюзия аналитика как «пустого экрана». Другой неудержимо врывался в одноперсонную модель теории влечений и она трещала по швам.

В чем, на мой взгляд, проблема этого прогрессивного в целом движения к интерсубъективности? В том, что аналитики редко рефлексировали и рефлексируют свои теории и практики с точки зрения их базовых мировоззренческих оснований. Просто пытаются подтянуть новые факты к «старой доброй» фрейдовский метапсихологии.

Ну вот для примера, идея чистого экрана явно провалилась. Уже всем видно, что на нем явственно проступают пятна субъективности аналитика. Однако, вместо того, чтобы признать идею устранения означенной субъективности из процесса несостоятельной, многие добросовестно и усердно ходят с тряпочкой и пытаются этот экран протереть, дабы он был не слишком грязным, раз уж совсем чистым быть не получается.

Однако чистота экрана - это из той же категории, что и свежесть рыбы - она либо есть, либо её нет. Второй свежести не бывает. Это качественная категория. И коль уж признаваться в своей «нечистоте», то разумнее подумать как её использовать, а не как от неё избавиться.

В этом направлении и движутся сегодня полевые и постмодернистские модели в психоанализе, к коим относится и реляционная модель.

И все-таки я при общении с коллегами часто ощущаю вот этот методологический провал в нашем мировоззрении (это прежде всего стоит отнести к тому, как устроено у нас психоаналитическое образование), когда кто-то начинает беспокоиться о том: а не слишком ли сильно мы повлияем на пациента, если позволим себе самораскрыться? Или когда мне начинают возражать, что Фрейд он не про одного человека, что он про отношения тоже имел ввиду, а не только про разрядку влечений, что вообще-то Фрейд - это и есть самый первый интерсубъективист.

Очень хочется вот прямо сделать отдельный проект по изучению философских основ психоанализа, потому что без понимания этих основ такие дискуссии вести невозможно. Философия для меня именно то, что придаёт целостность всему многообразию психоаналитических теорий, даёт понимание что откуда и почему наросло, почему идея «влиять поменьше» на пациента (то есть протереть экран тряпочкой) - это методологический абсурд.

Сегодня я хочу опереться на авторитет и призвать в «свидетели» герменевтического философа Поля Рикёра, который много писал о психоанализе и считал что: «фрейдовская метапсихологическая теория отстает от eго собственной практической работы»

Передаю слово месье Рикёру:

«Доводы в пользу переосмысления психоаналитической теории исходят прежде всего из переворачивания отношений между метапсихологией и тем, что можно назвать аналитическим опытом в широком смысле, если объединить в этом понятии то, что сам Фрейд называет процедурой исследования и методом лечения.

Психоанализ существенно отличается от всех других терапевтических методов своим подлинным аскетизмом, который он накладывает на анализируемого. Последний помещен в ситуацию, где влечение вынуждено говорить, где исключается как замещающее удовлетворение, так и любая попытка ускользнуть в открытое действие.

Эта простая предпосылка аналитической практики нагружена теоретическими последствиями. То, что кажется вначале лишь ограничением, свойственным аналитической технике, скрывает в себе теоретическое требование, а именно: включать в номенклатуру теоретических сущностей только те психические реальности, которые могут быть выражены в языке. Другими словами, психоанализ знает влечение только как то, что может быть высказано.

Можно даже сказать, что психоанализ расширяет язык за логические пределы рационального дискурса в направлении алогичных областей жизни, и что тем самым он заставляет говорить ту часть нашего существа, которая не столько нема, сколько вынуждена молчать.

Влечение не просто высказывается, оно высказывается кому-то, другому человеку. Эта вторая предпосылка аналитической практики также не свободна от теоретических импликаций. Она обнаруживает, что с самого начала человеческое влечение есть, пользуясь гегелевским выражением, влечение к влечению, влечение к другому человеку, и, наконец, влечение к признанию.

Следовательно, психоаналитическая теория не соответствует открытию, сделанному психоаналитической практикой, когда она предлагает чисто энергетическое определение влечения в терминах напряжения и разрядки и когда она не принимает в расчет интерсубъективность. Теоретическая модель игнорирует другого человека, поскольку говорить означает обращаться к другому.»