О новогоднем чуде

Мы — из прошлого века. Там остались наше детство и юность. В той огромной стране под названием Советский союз, которой больше нет. И когда я говорю об этом своим детям, они смотрят на меня, как на персонажа из кино — с улыбкой, в которой сквозит лёгкое недоверие. Разве такое было?

Было.

Наступал 1979-й год. Мой последний Новый год в статусе дошкольницы в единственном детском саду нашего посёлка. Да, мой мир был размером с посёлок нефтяников в Северо-Казахстанской области, носивший честное имя — Нефтеплощадка. И этот мир был до осязаемости прост: снег скрипел по-настоящему, запахи были ясными, а вещи часто появлялись не из магазина, а из маминых рук. Чудеса — делались. Вручную.

Как вот этот мой костюм лисы для главной роли на утреннике! Сначала мама сшила юбку из белой ткани — скучной, как холст. Потом началась алхимия: через десятые руки добытый оранжевый краситель, кипящая кастрюля, и вот уже материя вспыхнула цветом спелого апельсина. Это было первое чудо. А следом — второе, из разряда домашнего волшебства: крахмал.

Не тот, что в пакете, а тот, что добывался, как полезное ископаемое, из картошки. Вечной спутницы нашего детства: садить, полоть, копать. Несколько клубней на тёрке, холодная влажная стружка, вода… и на дне миски — драгоценный осадок. Белая мука для волшебства. Мама варила из неё клейстер, а потом крахмалила скатерть, воротнички сёстрам или — вот теперь — мою юбку. Я терпеливо ждала результат. Немного времени, горячий утюг — и юбка стала пышной и гордой, как балетная пачка. К ней пришпандорили настоящий лисий хвост (договорились с дядей-охотником) и оторочили мишурой, которая кололась, но сияла, как сокровище. Я была на вершине счастья. Завтра я — Лисичка. Я знала каждый поворот роли. А ещё выучила наизусть стих для общего монтажа. Я была готова к славе.

Утренник пролетел на одном дыхании. В зале — мама и средняя сестра Лена, ей тринадцать. Дед Мороз в красной шубе (да, мы уже кое-что подозревали, но искренне делали вид, что верим) раздавал подарки. Я парила по залу, мой пышный хвост заметал следы детского восторга. Успех!

А потом — раздевалка. Тесная, душная, пропахшая мокрой шерстью варежек и валенок. Мама, чтобы не толпиться, поспешила домой. У мам всегда много дел. Сестра помогала мне высвободиться из колючего великолепия. Ноги чесались от крахмала, голова звенела от счастья. И тут Лена спросила: «А почему ты свой стих не рассказала?»

И всё. Всё! Маленькая вселенная дала трещину. На меня накатила вселенская грусть шестилетней артистки, которой не дали сказать. То ли Людмила Аркадьевна не кивнула, то ли кто-то раньше времени выскочил. Неважно. Главное — учила, репетировала, но не рассказала…

Чтобы заглушить эту печаль, мы с сестрой, бредя по заснеженной дороге, съели по конфетке из моего новогоднего подарка. Стало немного легче.

Но дома нас ждал новый сюрприз! Оказалось, мама, чтобы нам было легче, уже забрала мой подарок. А тот, что мы тащили, — чужой. И его надо нести обратно. Но в нём уже не хватает двух конфет! Значит, отдавать придётся мой, нетронутый. А подарки тогда были не ярким аттракционом, а строгой данностью: грецкие орехи, мандаринка, карамельки в скромных фантиках, пара ирисок. Сокровище, которое имело точный вес и состав. И своего, законного владельца.

Мы поплелись назад. Я прижимала к себе чужой кулёк, уже успев мысленно присвоить его содержимое. В голове вертелась мысль: «А может, и не отдавать? Никто ж не узнает». Но не страх разоблачения заставил нас идти обратно к садику. Вдруг кто-то ищет и огорчён. В праздник.

Вечером приехала Лариса! Старшая сестра, ей почти восемнадцать. Я всегда её очень ждала — она училась в Омске. Помню её запах, запах большого города, поезда, взрослой, непонятной жизни. И «Омичку» — сладкие сырки в баночках, которые она всегда привозила в гостинец. В этот раз сестра подарила мне заводную обезьянку. Та отчаянно дрыгала руками-ногами, и от восторга я, заведя её до отказа, усадила это сокровище прямиком на сестре на голову, в гущу длинных волос. Ужас, что было! Сначала, конечно, я получила нагоняй. Но когда обезьянку удалось освободить, срезав несколько локонов, — меня простили.

Утром началась главная магия — магия общего дела. Лепили пельмени. Все вместе. Это традиция. Папа выносил дощечки с рядами белых пельменей на трескучий мороз, а спустя время с глухим стуком ссыпал их в ведро. Меньше ведра пельменей редко получалось. А ещё мама пекла сахарные ватрушки. Целую гору! Их тоже ждала холодная веранда. Там хранился стратегический запас счастья на все праздники.

В зале стояла ёлка. Настоящая! Её, заиндевевшую и пахнущую хвоей и стужей, накануне вносил папа. Она оттаивала, распрямляла ветки и начинала издавать густой, смолистый, новогодний запах. Мы клеили гирлянды из цветной бумаги. Украшали дом и ёлку. Игрушки доставали из старого чемодана: шары, сосульки, фигурки. Стеклянные, хрупкие миры. Если что-то билось, это не было трагедией. Осколки раскатывали бутылкой из-под лимонада и этим волшебным блеском посыпали клейкие буквы на самодельной стенгазете. Ничего не пропадало. Всё превращалось.

31 декабря. Большой стол накрыт в зале, рядом с ёлкой. Застолье семьёй, телевизор. Стих я, конечно, рассказала дома. А ещё мы пели за столом. Душевно так!

Позже сестры сбегали на дискотеку в клуб. Мама ворчала им вслед: «Капронки! В тридцать градусов!» Папа, улыбаясь, звал нас с мамой гулять. Он катал меня на санках, разгонялся и делал такой лихой вираж, что я с визгом вылетала в пушистый сугроб. А ещё мы катали маму. Помню её шаль и воротник, покрытый инеем, её смех, звонкий и светлый, как льдинка. Она была как Снегурочка, такая красивая и весёлая!

А про тот нерассказанный на утреннике стишок… я иногда под Новый год вспоминала. Обидно было. Правда. Но с возрастом поняла: если тебе не дали слово — его нужно взять самому. Главное, чтобы было что сказать.

Наше время было безумно хорошим. Мы были вместе. И мы верили в чудо, которое можно сделать своими руками.

Ирина Тарасова