О евреях и вампирах

Перевод: On Jews and Vampires

Несколько недель назад, во время празднования Хэллоуина мне представилась благоприятная возможность побаловать свой интерес к более мрачным, навевающим ужас аспектам европейского фольклора, связанного с евреями. В последние годы я был заинтригован всё новой и новой литературой, связывающей ранние и современные рассказы о вампирах с историей европейско-еврейских отношений[1]. Большая часть этой литературы утверждает, что вампиры по большей части являются косвенными фигурами европейских тревог по поводу евреев, причем фигура вампира и аллегории, изображающие евреев в виде вампиров, действуют как дегуманизирующие механизмы, облегчающие предполагаемое угнетение еврейского народа. Хотя я склонен согласиться с тем, что аллегории вампиров использовались против евреев, особенно в период между 1880 и 1945 годами, это вряд ли интересно само по себе. Все группы используют стратегии дегуманизации против противоборствующих фракций, и эти стратегии можно найти как в Талмуде, так и где-либо еще.[2] Поэтому меня интересует не тот факт, что европейцы могли создать или изменить вампирский образ, чтобы напасть на евреев, а то, что именно можно сказать о евреях в изображении вампира и почему.

Использование мейнстрима

Несмотря ни на что, мейнстримная наука весьма полезна в ответах на такие вопросы. Одной из главных особенностей моей работы в The Occidental Observer в течение последних девяти лет была попытка показать, что наши идеи не оторваны от конвенциональной науки, и что в общепринятых текстах можно найти много правдивого. Например, невозможно найти более чёткое изложение еврейских мистификаций и лжи, связанных с так называемыми русскими погромами, за пределами опубликованной в Оксфорде книги Джона Дойла Клиера «Русские, евреи и погромы 1881-1882 годов». Клиер утверждал, что к современным еврейским рассказам о погромах следует относиться с «крайней осторожностью», поскольку большая часть из них, наиболее популярные и влиятельные, «категорически противоречит архивным данным».[3] Я также высоко оценил работу медиевиста и фольклориста Джиллиан Беннетт, которая опровергла многолетние представления евреев о так называемом кровавом навете как о некоем массовом европейском психозе, доказав рациональное происхождение этого: «Если в этот период выдвигались обвинения в ритуальных убийствах... более вероятно, что они были поводом, вокруг которого могло кристаллизоваться антиеврейское чувство, а не причиной антисемитизма».[4] Моя теория о том, что еврейские ученые прибегают к кумовству, чтобы преувеличить роль своих соотечественников в формировании европейской культуры, основана на работе голландского специалиста по Спинозе Хубертуса Г. Хуббелинга, который писал, что «есть некоторые еврейские писатели, которые очень сильно подчеркивают важность вклада Спинозы в развитие демократических идей. ... По мнению современных авторов, роль Спинозы здесь преувеличена».[5] В ходе работы я так же хвалил Ханну Джонсон, ещё одного талантливого ученого, которая в одиночку разрушила влиятельную, но сильно скомпрометированную проеврейскую работу историка Гэвина Лэнгмюра и утвердила, что его теории антисемитизма предлагают не более чем «одномерную модель конфликта между нетерпимым христианским сообществом и его пассивными еврейскими жертвами».[6]

Поэтому я нахожу чрезвычайно забавным, когда мою работу характеризуют как антисемитскую или фанатичную, учитывая, что мои четыре основные позиции и темы для обсуждения (евреи лгали себе и другим о важных аспектах своей истории; антисемитизм имеет рациональную основу; евреи занимаются кумовством в академических кругах и других сферах влияния; еврейская историография — это не более чем односторонняя история о безвинном статусе жертвы) получены не из «неонацистских» брошюр, а от ведущих ученых из лучших университетов мира. Можно сказать, что я был «перевоспитан» мейнстримом, который, напомним, в свое время также включал Кевина Макдональда и его трилогию о евреях, пока не было принято решение всеми мыслимым и немыслимыми способами подвергнуть Макдональда и его работы остракизму, чтобы вновь утвердить слезливую интерпретацию еврейской исторической кармы.

К сожалению, мейнстримная наука, похоже, смертельно боится похвалы со стороны нашей предполагаемой группы «маргиналов», независимо от того, насколько интенсивно мы взаимодействуем с ее работой, о чем свидетельствует недавняя публикация в Palgrave/Springer книги «Jews in Medieval England: Teaching Representations of the Other». В предисловии к книге пара редакторов ссылается на мое эссе о Ленгмюре, с ужасом отмечая, что они обнаружили «работу Ханны Джонсон, автора этого тома, одобрительно цитируемую в антисемитском блоге белых супремацистов».[7] Ужас здесь, несомненно, коренится в сокрушительном открытии, что предполагаемые «маргиналы», сумасшедшие и фанатики чрезвычайно заинтересованы в фактах, логике и исследованиях, и они часто сидят у самого локтя тех, кто считал себя таким далеким. Учитывая тесную связь между моей работой и мейнстримной наукой, какой толк от обвинений в антисемитизме, когда, учитывая мое интенсивное использование больших объемов мейнстримных источников (и частые похвалы в их адрес), обвинение с опасной вероятностью вернется, как бумеранг, к тем же самым обвинителям? Рискуя напугать еще большее количество ученых, я представлю здесь некоторые из наиболее интересных находок и аргументов в мейнстримной науке, связывающей евреев и вампирские образы за последнее столетие или около того.

Насколько Дракула является антисемитом?

Одно из наиболее четких исследований предполагаемых антиеврейских аллегорий в «Дракуле» Брэма Стокера можно найти в работе Сары Либби Робинсон, особенно в ее кратком эссе «Blood will tell: Antisemitism and vampires in British popular culture, 1875–1914». Хотя я не согласен со всеми выводами Робинсон, есть некоторые интересные параллели и взаимосвязи в образах, и в любом случае мне интересно исследовать еврейскую (Робинсон учится в Брандейсе и почти наверняка является еврейкой) паранойю и чувствительность к определенным типам образов (гном, ищущий золото, — еще один, на котором евреи склонны фокусироваться). Для Робинсон «Дракула» не похож на старые сказки о вампирах из Восточной Европы, потому что в основном в нём рассказывается об опасном иммигранте, прибывшем на Британские острова:

На момент публикации в 1897 году граф Дракула был лишь одним из длинной череды вымышленных вампиров. Однако Дракула отличался от своих предыдущих предков некоторыми важными чертами. Как описано в энциклопедии Гордона Мелтона "Вампиры в мифах, литературе и кино", начиная с лорда Рутвена Полидори в 1819 году, вампира Варни Раймера в 1840-х годах и Кармиллы Ле Фану в 1872 году, какова бы ни была их угроза, вампиры обычно принадлежали к тем социальным кругам, на которые они охотились; они были не хуже местных декадентских аристократов. Происхождение Варни, в частности, явно британское. Граф Дракула, с другой стороны, не принадлежит к обществу, которому он угрожает. Он — чужак, в частности, иммигрант из Восточной Европы, и действие происходит как раз тогда, когда на берега Англии прибыло большое количество восточноевропейских евреев. ... Еврейское население [Великобритании] более чем удвоилось в последней четверти девятнадцатого века благодаря иммиграции из Восточной Европы. ... Отнимая работу, деньги, еду и жилье у коренных британцев, евреи рассматривались не только как конкуренты, но и как паразиты, метафорические вампиры, которые жили, высасывая не кровь, а экономические возможности.

Сам граф Дракула — это своего рода ненастоящий аристократ, представитель разлагающейся расы, которая может выжить, лишь питаясь жизненной силой новых народов. Он своего рода элита и обладает некоторыми атрибутами богатства, но в основе своей он остается мерзким и оскверняет свое окружение, куда бы он ни пошел, буквально оставляя зловоние. Для Робинсон Дракула — это смесь взглядов британцев конца двадцатого века на евреев. С одной стороны, британцы столкнулись со старшим поколением выдающихся еврейских олигархов, которые постепенно смешались с британской аристократией. Подобно Дракуле, эти олигархи стремились подражать своему окружению (Дракула, например, особенно старается скрыть свой иностранный акцент), но по существу считались паразитическими оборотнями. В 1891 году одна газета, Labour Leader, назвала Ротшильдов, квинтэссенцию этой англо-еврейской элиты, «пиявками, которые годами присасывались к политическому телу Европы». С другой стороны, британцы также столкнулись с новым поколением еврейских иммигрантов низшего класса, которые принесли с собой белую работорговлю,[8] низовую финансовую эксплуатацию и преступность[9], массовое производство порнографии[10] и моральную деградацию, а также политический терроризм (как анархистский, так и коммунистический),[11] Многие считают, что они буквально загадили те места, куда приехали. Дракула, одновременно фальшивый аристократ и зловонный диверсант, по мнению Робинсона, воплотил в себе оба эти опыта.

Особенно интересный аргумент, выдвинутый Робинсон, который ускользнул от моего внимания при недавнем перечитывании романа, — это изображение Стокером Дракулы как одержимого деньгами. Робинсон пишет:

Граф Дракула является точным воплощением карикатуры на евреев как на жадных и паразитирующих людей, ставящих деньги превыше всего. Несмотря на свои сверхъестественные способности, Дракула по сути своей коммерческий персонаж. Его первое действие в книге (когда он еще замаскирован под кучера) — пометка места зарытых сокровищ. Следующее его действие — обсуждение договоров купли-продажи и других деловых вопросов с Харкером, представляющим в Трансильвании интересы поверенных Дракулы в Британии. Обедая в замке Дракулы, Харкер замечает, что «сервировка стола золотая» — показная демонстрация богатства, подобная той, в которой обвиняли еврейских банкиров и нуворишей. Когда Харкер исследует замок, он находит комнату, заполненную «огромной кучей золота... всех видов, римского, британского, австрийского, венгерского, греческого, турецкого». Подобно современному еврейскому финансисту, Дракула ведет дела и получает прибыль со всего мира. Самая значительная сцена, однако, происходит ближе к концу романа. В ней герои загнали Дракулу в угол, и Харкер бросается на него с ножом. Но не наносит удара: «Острие [ножа] просто разрезало ткань пальто [Дракулы], проделав широкую щель, откуда вывалилась пачка банкнот и ручеек золота. ... В следующее мгновение он изящным нырком проскочил под рукой Харкера... и, схватив с пола горсть денег, бросился через всю комнату». Эта демонстрация того, что сохранение своих денег ставится в один ряд с сохранением своей жизни, показывает, что стереотипы в отношении евреев и их денег были живы и процветают в конце XIX века, и воплотились в вымышленном персонаже Дракулы, заставив его казаться поистине чудовищным.

Также интересны (предполагаемые) инсинуации Стокера по поводу еврейской лояльности. Робинсон отмечает, что евреев часто обвиняли в том, что они преследуют свои собственные племенные интересы, а не интересы нации, которую они населяют. Она комментирует:

Этот кошмар, безусловно, становится реальностью, когда Стокер представляет Дракулу как символ еврейской жадности и корысти. Дракула ставит свою лояльность там, где ему удобно; он говорит на немецком и английском языках так же легко, как на своем родном. Дракула обладает всеми необходимыми навыками, чтобы при желании объединить свои силы с Германией, главным соперником Англии. На самом деле, убегая из Британии, Дракула прибегает к помощи немецкого еврея по имени Хильдесхайм, «еврея скорее типа театра Адельфи, с носом как у овцы», которого, естественно, нужно подкупить, чтобы он помог героям Стокера. Примечательно, что единственный откровенно еврейский персонаж в романе не является британцем и не выступает на стороне героев, что усиливает антисемитское обвинение в том, что на помощь евреев в национальных интересах нельзя рассчитывать, невзирая на личную и материальную выгоду.

Как и Дракула, финансовые операции Хильдесхайма перемещаются по Европе, деньги покидают страну своего происхождения, и происходит глобализация капитала. Стокер пишет, что Хильдесхайм «получил за свою работу английскую фунтовую банкноту, которая была должным образом обналичена на золото в Дунайском международном банке».

Что касается его физических характеристик, у Дракулы «очень сильный ... орлиный, с высокой переносицей и своеобразно изогнутыми ноздрями». По мнению Робинсон, нос Дракулы «постоянно обозначается в книге как крючковатый или "клювастый" и является, таким образом, одновременно стереотипно еврейским и преступным» . Робинсон связывает «густые брови, заостренные уши, острые зубы и уродливые пальцы» графа, а также его нос с негативными физическими характеристиками, обычно приписываемыми евреям, а также с идеями итальянского основателя криминальной антропологии Чезаре Ломброзо, который утверждал, что лицо преступника часто имеет нос, «похожий на клюв хищной птицы».

Было отмечено, что одним из основных источников информации о Трансильвании для Стокера был рассказ о путешествиях майора Э.К. Джонсона «По следам полумесяца», причем некоторые описания и происшествия были воспроизведены настолько близко, что вызвали обвинения в плагиате. Однако не менее интересными являются некоторые описания Джонсоном физических характеристик евреев, с которыми он сталкивался в своих путешествиях, в том числе следующие:

Кто может их с кем-то спутать? Овальное лицо, «попугайский» клюв, совершенно непропорциональный остальным чертам, сутулая походка и длинная ниспадающая борода, скрытый взгляд из-под мохнатых бровей, то укоризненный, то мстительный. ... Все это безошибочно показывает венгерскую ветвь той расы, "против которой рука каждого человека", и которая отвечает на комплимент сложными процентами.

В «Дракуле» Брэм Стокер, по-видимому, значительно увеличил роль христианства и христианской символики как методов победы над вампирами, что стало еще одним поводом для Робинсон заподозрить в романе антисемитский подтекст: «Христианская иконография не акцентировалась в вампирской фантастике ранее в этом веке. Однако распятия и облатки для причастия занимают важное место в борьбе с Дракулой в то время, когда религиозная община, не принимающая христианство - евреи - была на подъеме».

Хотя я нахожу некоторые из этих связей и аллюзий весьма убедительными или, по крайней мере, занимательными, Робинсон заходит слишком далеко, пытаясь представить Стокера как своего рода прото-геноцидального антисемита-евгеника. Аргумент заключается в том, что противники Дракулы — научно мыслящие профессионалы (два доктора и адвокат), которые полны решимости помешать Дракуле привести к вырождению Британии путем размножения «нового и все расширяющегося круга полудемонов» — по мнению Робинсон, метафора для обозначения межрасового смешивания. Отсюда, на мой взгляд, Робинсон решительно уходит в глубокие недра еврейской паранойи, где все дороги ведут в спилберговский Освенцим:

Язык Стокера сильно наводит на размышления. Его герои "стерилизуют" гробы Дракулы из родной земли облатками для причастия, чтобы он не смог найти убежище днем. Затем они возвращаются в Трансильванию, чтобы разрушить замок Дракулы, источник заражения вампирами. Они делают с графом то, что социал-дарвинисты призывали делать с наследственными преступниками — стерилизацию путем применения евгеники. Все зло и опасность, вызванные страхом перед инопланетными иммигрантами, воплощенными Дракулой, изгоняются из Англии и уничтожаются. По словам одного рецензента, Дракула "уничтожен".

Порода и племя

Теории Робинсон о вампирах как о некой преследуемой псевдоеврейской популяции, на которую охотятся христиане или фашисты, нашли отклик в фильме 2001 года «Порода», снятом южноафриканским евреем Майклом Обловитцем. В фильме вампиры — это маргинальная и преследуемая раса, буквально живущая в бывших еврейских гетто. Джеффри Вайнсток в книге «Вампирский фильм: Неживое кино», пишет:

Фильм различными способами приравнивает вампиров к евреям. Вампиры, живущие в фашистском государстве, которое работает над "окончательным решением" вампирского вопроса, находятся в гетто в лагере, иронично названном "Спокойствие". Подверженные антивампирским настроениям со стороны основной массы вампирофобов, которые знают об их существовании, они представлены как бедные иммигранты. ... Наиболее показательно то, что невинные вампиры подвергаются нападению правительственных войск при попытке убежать из страны. Таким образом, в "Породе" осуществляется серия родовых инверсий, которые четко соотносят вампиров с социальным аутсайдерством, а затем, вместо того чтобы отвергнуть других как угрозу социальной стабильности, выдвигают на первый план несправедливость фанатизма.[12]

Подходы Робинсон и Обловица, а также некоторых других еврейских ученых, чьи работы я читал по этому вопросу, более или менее схожи, поскольку оба они подразумевают некое сопереживание фигуре вампира. Да, это непростая эмпатия, и евреи испытывают явный страх и дискомфорт от перспективы быть связанными с негативными чертами, ассоциирующимися с мифами и вымыслами, связанными с этим существом. И все же это также сильное родство, которое принимает определенные общие черты и даже производит своего рода двойную апологетику. Эта еврейская близость к вампирам, безусловно, является одной из самых примечательных и показательных социологических причуд современного европейско-еврейского взаимодействия.

Заключительные замечания

Насколько антиеврейскими являются сказки о вампирах, и были ли они когда-либо сознательно построены таким образом? Этот вопрос открыт для обсуждения. Более интересный вопрос, пожалуй, заключается в том, почему евреи так охотно и с такой силой видят себя и свою историю в этих вымышленных существах. А также почему они видят себя в гномах Толкиена, гоблинах Дж. К. Роулинг и Пингвине из "Бэтмена возвращается" Тима Бертона?

Ответ может заключаться в признании на определенном уровне того, что антиеврейские претензии имеют под собой определенную основу, и когда эти претензии (или черты, тесно связанные с ними) проявляются в художественной литературе или других культурных продуктах в виде зловещих персонажей или сюжетных ходов, они сразу же распознаются евреями на глубоком уровне. Благодаря этому признанию, там, где персонаж может вызывать ужас и отвращение у большинства читателей, еврейская реакция включает в себя уровень сочувствия и ощущение общей судьбы. Такое расхождение в восприятии иллюстрирует не что иное как глубокую и продолжающуюся пропасть во взаимопонимании между двумя народами, один из которых боится смертоносного ночного паразита, а другой считает его жертвой простого фанатизма.

[1] См. например, Рид, Клэр. "Vampires and Gentiles: Jews, Mormons and Embracing the Other.", The Modern Vampire and Human Identity, стр. 128-145, Пэлгрейв Макмиллан, Лондон, 2013; Гарденур, Бренда "The Biology of Blood-Lust: Medieval Medicine, Theology, and the Vampire Jew". "Film & History: An Interdisciplinary Journal of Film and Television Studies" 41, № 2 (2011): 51-63; Зангер, Жюль. "A sympathetic Vibration: Dracula and the Jews", English literature in transition, 1880-1920 34, no. 1 (1991): 33-44; Дэн, Питер. "How Vampires Became Jewish", Studia Hebraica 9-10 (2009): 417-429; Харрисон, Лори Б. "Bloodsucking Bloom: Vampirism as a Representation of Jewishness in" Ulysses". James Joyce Quarterly 36, no. 4 (1999): 781-797; Бэкон, Саймон. "he Vampiric Diaspora: The Complications of Victimhood and Post-memory as Configured in the Jewish Migrant Vampire", The Modern Vampire and Human Identity, стр. 111-127. Пэлгрейв Макмиллан, Лондон, 2013; Davison, Carol. "Anti-semitism and British gothic literature". Springer, 2004.

[2] См. также еврейское народное творение "Голем", которое часто служит для воплощения фантазий о мести европейцам.

[3] Дж. Д. Клиер, "Russians, Jews and the Pogroms", 1881-82 годов, 401

[4] Г. Беннетт, "William of Norwich and the Expulsion of the Jews", Фольклор 116:3, 311-314, 313.

[5] H.G. Hubbeling (ed) "Spinoza's Methodology" (Royal Van Gorcum, Netherlands), 103.

[6] Х. Джонсон, "Blood Libel: The Ritual Murder Accusation at the Limit of Jewish History" (Detroit: University of Michigan Press, 2012), 61.

[7] Крюммель и Пью (ред.) "Jews in Medieval England: Teaching Representations of the Other". (Германия: Springer International Publishing, 2018), ix.

[8] Гартнер, Л. П. (1982). "Anglo-Jewry and the Jewish International Traffic in Prostitution", 1885-1914. AJS Review, 7/8, 129-178.

[9] Джаффе, А. Дж. и Сол Д. Алински. "A comparison of Jewish and non-Jewish convicts". Jewish Social Studies (1939): 359-366.

[10] Хирн, С. (2021). "An Erotic Revolution? Pornography in the Russian Empire", 1905-1914 гг. Journal of the History of Sexuality, 30(2), 195-224.

[11] Кнеппер, П. (2008). "The other invisible hand: Jews and anarchists in London before the First World War". Jewish History, 22(3), 295-315.

[12] Дж. Вайнсток, "The Vampire Film: Undead Cinema" (New York: Columbia University Press, 2012), 120