Цирк уехал, клоуны остались

Разговор о праве как феномене, вытекающем из добровольного взаимного согласия двух сторон, есть разговор, начатый с середины и потому упускающий основания для возможности такого «права как договора». Этим основанием (и основанием права вообще) является сочетание живой человеческой потребности в сосуществовании (при этом достаточно комфортном) и столь же очевидной невозможности такого общежития вне единых представлений о природе человека. Вне этих оснований даже договор будет не более чем формой манипуляции, осуществляемой в отношении другого существа как объекта. Так, кусочек сахара в обмен на прыжок сквозь обруч может быть примером «права» только для того, кто сводит взаимодействие между людьми к операциям по извлечению драгоценных металлов из недр земных.

Согласие в вопросах права, которым характеризуется народ, по Цицерону, это не договор о намерениях, а констатация факта, связывающего доселе чужих друг другу субъектов общими задачами реализации своей человеческой природы. Повторим: согласие в вопросах права и общность интересов конституируют народ. Таким образом, речь идёт не о «контрактных юрисдикциях», частных клубах или акционерных обществах. Критика, направленная против этатистских алгебраических и географических абстракций (большинство, территория и пр.) не должна рассматриваться как предельная истина. То, что народ не существует в тех рамках, в той форме и в том отношении, в которых его преподносят нам позитивное право, либеральная демократия, государство всеобщего благосостояния и т.п., не свидетельствует о невозможности народа. Наоборот, народная форма представляет собой естественную потребность человека в компании себе подобных, удовлетворению которой препятствует химера национального государства. 

Полноценная реализация этой потребности порождает сложные, строгие и хрупкие социальные структуры. Угол поклона, произношение названия местности, длительность траура и т.д., и т.п. – всё это «манеры». И отсутствие ясности в них – симптом общества, где на место народа пришла дурная подделка, выдуманная в интересах торгового сословия в XVII-XVIII веках. В справедливой борьбе с абсолютизмом (тоже аберрацией) выплеснули и младенца, подбросив вместо него неподвижную куклу, единственное достоинство которой состоит в стоическом спокойствии, с которым она переносит все формы издевательств. Никакая тонкость в обращении неизвестна «народу», и он голосует за всё, что осуществляется под знаменем упрощения. Однако по законам, выявленным республиканцами много веков назад, процесс продолжается – и на место равноправных договаривающихся буржуа приходят неуступчивые пролетарии, фрейдо-марксисты и другие могильщики цивилизации. Капитализм (как и обещал Шумпетер) губит сам себя, так как в основе своей имеет противоречие между желанием договориться и нежеланием признать за другим что-то большее, чем сторону договора.

Критика концепции общественного договора консерваторами в Новое Время должна рассматриваться, прежде всего, как критика дегуманизации, осуществляемой государством-нацией. Нас интересует это инстинктивное понимание консерваторами ценности хрупких социальных структур. Головы королей тут играют второстепенную роль. Критика этого государства-нации анархо-индивидуалистами, в свою очередь, есть только набор апорий, разрешение которых требует не упрямого повторения общих мест о договорных юрисдикциях и личном суверенитете, а отказа рассуждать в категориях вымышленного теми же этатистами индивида и его tabula rasa. Говорить сейчас в понятиях либерализма XVIII века означает заниматься исторической реконструкцией к радости и умилению господствующих групп.

Короче говоря, абстракция народа и абстракция «автономного индивида» – братья-близнецы. И то, и другое – только чужой нам язык, на котором нельзя говорить о важном. Поэтому политический язык сегодня – это язык этики, культуры, воспитания. Народ сам осознает себя, когда ощутит согласие в вопросах права и общность интересов. Мы можем лишь приближать этот момент истины.