О чём молчат военкоры

Меня часто спрашивают, правда ли то, что показывают из зоны СВО по телевизору? И о чём мы, журналисты, умалчиваем? Положа руку на сердце, нужно признать, что, да, действительно, мы, военкоры, часто рассказываем и показываем не всё, что видим.

Упрёк в адрес федеральных каналов обычно звучит так: по телевизору всё слишком хорошо. Чересчур позитивно и ура-патриотично: мы — самые лучшие, всех побеждаем! Но я не думаю, что, рисуя такую картинку, кто-то из коллег намеренно обманывает зрителей.

На самом деле военкоры, да вообще любые хорошие журналисты, всегда показывают правду. Разумеется, преломленную сквозь призму личного, субъективного восприятия. В этом в общем-то и состоит феномен журналистики: чтобы показать правду, её надо немного «скривить»: что-то преувеличить, над чем-то посмеяться, чего-то испугаться (привет Соколову-Митричу!). Как ни удивительно, это и даёт эффект реалистичности.

В общем, и я, и мои коллеги, повторюсь, всегда показываем правду. Но не всю. А вот что остается за кадром, за строками, о чём умалчивают военкоры — об этом и поговорим.

Первое, чего я лично всегда опасаюсь, — показывать привязки к местности. Была масса историй, когда после репортажей журналистов на данное место прилетало — «Хаймарсы», «Грады», арта. Поэтому всегда, когда мы показываем работу каких-то подразделений, снимаем это так, чтобы невозможно было определить локацию. Скажем, лес и окопы везде одинаковы. А вот вышки, линии ЛЭП, скальный рельеф — это то, что может подсказать врагу, где находится позиция.

То же самое, когда показываем работу какой-то техники («Грады», минометы, ствольная артиллерия). Помню, однажды снимали работу экипажа самоходного миномёта «Тюльпан». Я подрезал видео так, чтобы было непонятно, где мы свернули из деревни в лес (и из какой деревни). Но полянка всё равно была довольно приметной, легко узнаваемой для местных. В итоге я выдал сюжет в эфир через несколько дней — когда артиллеристы сообщили мне, что с этой точки больше не работают.

Поэтому мне было вдвойне непонятно и удивительно услышать историю о том, как пара топовых военкоров выдала в эфир сюжет про такой же «Тюльпан» сразу же, показав при этом локацию, — и туда прилетело в тот же вечер. Так что этот камень в огород моих коллег совершенно справедлив. А один из сюжетов со времён освобождения Северодонецка — про передовую элэнэровцев под Лисичанском — я вообще не стал публиковать: опасался, что по видео будет слишком понятно, где они находятся.

Второе, чего мы почти никогда не показываем, — свои потери. Неправильно это — восхвалять успехи врага. Поэтому, если снимаем последствия обстрела, всегда будут кадры, как от него пострадали мирные жители (и никогда — сколько при этом погибло и ранено наших военных, хотя по факту чаще всего враг бьёт именно по военным объектам и людям). Кстати, у неприятеля и его медиабойцов — абсолютно та же тактика.

В связи с этим всегда возникает вопрос, а порой и разногласия: можно ли снимать раненых? Мне кажется, тут всё зависит от контекста. Если это раненные (или, не дай бог, 200-е) в результате обстрела здания, — конечно нет. Если это раненые, которые потеряли конечности, но не сдались — готовятся к выписке и хотят продолжать службу, — конечно да! Если это раненый, который только что ценой своего здоровья спас товарищей (как это было в моем фильме про «Защитников Кинбурнской косы»), — безусловно, эти кадры с раненым достойны того, чтобы быть в ролике.

Наконец, третье и последнее. Самое важное. Война — это грязное дело, здесь всегда есть место как подвигу, так и подлости и предательству. А чаще — армейскому дурдому и хапужничеству. Мы, военкоры, общаясь с простыми бойцами и командирами небольших подразделений, знаем немало историй о том, как наши солдаты гибли в результате непродуманных, а то и просто тупых, дебильных распоряжений командиров. О том, как кто-то наживается на войне, порой меняя на деньги жизни солдат.

Эти истории редко попадают в паблик. Разве что, когда молчать уже невозможно, или когда потери огромны (как с гибелью мобилизованных в Новый год в Макеевке), или когда случай вопиющий — как с командиром, который вблизи линии фронта устроил построение и туда прилетело; или как с командиром, который (спьяну или по психозу) расстрелял технику, полученную бойцами по гуманитарке.

К сожалению, реакция на это ещё более вышестоящего командования есть не всегда. Но что-то меняется. Я знаю уже несколько историй (от людей, напрямую причастных к ним), как на командиров, которые наживались на гуманитарной помощи или занимались мародёркой, заводили уголовные дела, после чего фигурантов арестовывали.

Да, мы не пишем об этих случаях, не снимаем сюжетов, потому что любые распри, внутренние разборки сейчас, когда идёт война, будут на пользу врагу, а нас ослабят. Но вся эта информация копится не только у специальных органов — у нас, журналистов, тоже копится. И, даю вам слово, совершенно точно будет реализована после войны. Тогда каждый получит за своё. Тогда командиры, повинные в неоправданной гибели бойцов, сядут в тюрьмы. А те, кого уже нет в живых, но на чьих руках кровь солдат, перевернутся в гробу. Мы не простим никому и ничего. 

Зона СВО — российский «клондайк». Колонка Андрея Гусельникова

@urallive