О РАЗОЧАРОВАНИИ И ТЕОРЕТИЧЕСКОМ НИГИЛИЗМЕ

Сила и слабость современной левой мысли — в постоянном обращении к собственному прошлому. Нравится нам это или нет, отношение к нему остаётся предметом споров и нередко имеет решающее значение в выборе политической идентичности. В этой статье авторка постарается рассмотреть существующие в движении подходы к вопросам исторической преемственности, ортодоксии и эклектики в связке с интересами политической борьбы и сформулировать тот взгляд на наше наследие, который нужен современной коммунистической организации.  

 В поисках утраченной революции

«Слух о смерти социализма в очередной раз оказался сильно преувеличенным. Но констатировав, что социализм жив, мы отнюдь не можем утверждать, что он здоров» — Борис Кагарлицкий*, «Долгое отступление» 

*внесён в списки иноагентов и террористов и экстремистов 

Когда мы говорим о радикальной политике, мы говорим также о радикальной риторике. Выбранный нами способ донесения идей может рассказать о нас больше, чем сам агитационный или образовательно-теоретический текст (к слову, предпочтение одной из этих форм тоже бывает красноречивым). То, на какие аргументы мы опираемся, к чему и к кому апеллируем, не менее важно, чем конечный вывод, в котором мы хотим убедить, а в случае политической организации в кризисное время, побудить к действию.

Увы, риторика российских социалистов и коммунистов слишком часто грешит заупокойными описаниями упадка движения, которое вот уже тридцать лет не может возродиться из пепла. Нарратив о том, борьба за социализм была однажды проиграна, что в её ходе социалистическое движение дискредитировало свои идеи и нуждается в реабилитации, стал хорошим тоном для всех, кто претендует на более-менее серьёзную критику существующего порядка слева. “Поражение”, “тупик”, “кризис” — слова, которые вы непременно встретите в публицистике леворадикального толка для описания положения, в котором, как авторы убеждены и пытаются убедить вас, мы все находимся. 

Поскольку время до социального взрыва не отсчитано и не известно заранее, а возможность активистских групп на него повлиять ограничена, рефлексия этого плачевного состояния может длиться бесконечно долго. Она же открывает дорогу странному революционному пафосу, который выражается в обещаниях грядущего социалистического возрождения и противопоставлении своей организации, инициативы или журнала другим, которые, разумеется, это возрождение приблизить не могут и не хотят. Эта схема воспроизводится из года в год и становится средством не мобилизации масс (которая не произойдёт по одному нашему желанию), а скорее эскапизма. Однако её логика не бессмысленна. 

Конечно, нам есть о чём сожалеть. Обоюдоострое разочарование в капитализме и революционных движениях, не сумевших его сокрушить, прочно занимает своё место в интеллектуальной жизни общества, и мы не можем и не должны быть полностью от этого свободны. Празднуя Октябрь, мы никогда не забываем о советском термидоре. Но чтобы действовать, через меланхолическое созерцание неолиберальной дистопии необходимо перешагнуть. И поиск новой альтернативы как капитализму, так и антикапиталистическим политическим проектам двадцатого века, пока буржуазные идеологи пытаются нас убедить, что альтернативы нет, не просто так занимает умы. Вопрос в том, как в поисках утраченной революции не стать жертвами других опасных идеологических иллюзий. 

Реванш истины

«Если и существует истина, то она состоит именно в том, что истина является ставкой борьбы» — Пьер Бурдьё, «Исторический генезис чистой эстетики»

Для части коммунистического движения ответом на этот вызов становится ревностная охрана истинных теоретических положений, которые в какой-то момент были искажены (их же последователями!). На ней построено самопозиционирование «подлинно-большевистских» организаций как носительниц чистых, более того, старательно очищаемых от ложных наслоений идей марксистского коммунизма. Аутентичность выступает гарантом легитимности такой организации как революционного субъекта. Именно поэтому в публикациях троцкистов-догматиков регулярно возникает противопоставление Ленина и Троцкого (как самого корректного интерпретатора Ленина) Сталину, Богданову, Мартову, большевизма — всем прочим коммунистическим течениям, а себя — ревизионистам, не сумевшим понять, о чём на самом деле писали Маркс и Ленин. 

Борьба за чистоту политической теории —  кажущаяся парадоксальной (Ленин умер сто лет назад, а Маркс и того раньше) попытка преодолеть прошлое, взяв реванш и сделав всё более «по-ленински», чем сам Ленин. Провозглашение себя носителями наиболее верного знания это превентивное (поскольку сейчас речи ни о революции, ни о полноценной коммунистической партии не идёт) утверждение своего права на авангардность и власть. Ведь если политические ошибки совершают те у кого «неправильная» теория, то «правильная» должна от них оберегать! Но это было бы справедливо лишь при наличии независимой от нас меры правдивости наших представлений об обществе и его преобразовании, которая отнюдь не заключена в «Что делать?» и «Манифесте коммунистической партии». 

Сами великие теоретики марксизма могли ошибаться и менять свои мнения не один и не два раза, поэтому всякая претензия на соответствие им требует уточнения — и очередного идейного размежевания, в реальном времени или ретроспективно, как в статьях многих троцкистских и сталинистских организаций. Мы не будем здесь останавливаться на эволюции взглядов Маркса, Энгельса и влиятельных членов РСДРП, но отметим, что владение «марксистской методологией», диалектикой, историческим материализмом, о которых так часто говорят сторонники ортодоксально-ленинистской традиции, также не избавляет от риска оказаться политически неправым: пример «ренегата Каутского» и прочих видных теоретиков, на которых обрушивалась безжалостная ленинская критика, это лишь подтверждает.  

Отождествление роли пролетарского авангарда с владением теорией, с одной стороны, позволяет объявить себя таковым любой достаточно амбициозной и умеющей читать группе людей (и тем самым обесценить само понятие авангардности), а с другой — не даёт иного объяснения возможной утрате коммунистической партией этой роли, кроме искажения истины её членами, ревизионизма, отступничества, которое подлинно-революционной партии необходимо обрубать на корню. Но как писал итальянский марксист Антонио Грамши: 

«Поддержка массой той или иной идеологии или нежелание поддержать ее – вот каким способом осуществляется реальная критика рациональности и историчности образа мыслей. Произвольные построения более или менее скоро оказываются вытесненными из исторического соревнования, даже если иной раз им удается благодаря благоприятному стечению непосредственных обстоятельств некоторое время пользоваться кое-какой популярностью; построения же, органически соответствующие требованиям сложного исторического периода, всегда в конечном счете берут верх и удерживают превосходство, даже если им приходится проходить через многие промежуточные фазы, когда их утверждение происходит лишь в более или менее странных и причудливых комбинациях.»

Триумф идей, соответствующих историческим требованиям, никогда не выглядел и не будет выглядеть как серия интеллектуальных побед Ленина, для которого истина всегда очевидна, над теоретически беспомощными оппонентами. Нет, это постоянная борьба, в которой участники вооружены более или менее произвольными построениями, а истина остаётся ставкой. Идея, имеющая влияние на множество людей, не может быть свободна от множественности интерпретаций. Марксизм здесь не исключение. Каждый интерпретатор настаивает на том, что его версия самая правильная, и — увы! — убедительность в политике зависит не только от рациональности аргументов и интеллектуальной добросовестности партийных теоретиков. 

«Побеждая» и превращаясь в политическую доктрину, идеи неизбежно консервируются. Так случилось с троцкизмом у ПКИ, так было с разными версиями марксизма в деформированных рабочих государствах. Это подводит нас к двум важным вопросам: нужно ли для борьбы за торжество истины «в конечном счёте» заранее обладать монополией на неё и возможен ли в принципе коммунистический реванш на началах идейной чистоты и «возвращения к истокам»? 

Теоретический нигилизм 

«Такая “метафизика рабочего класса”, я думаю, это наследие викторианского марксизма, который сегодня совершенно не актуален» — Чарльз Миллс, «Письмо новым левым»

У целого ряда левых можно наблюдать, как кажется, противоположные настроения: нарочито нигилистическое отношение к классической марксистской теории и ультимативное требование признать её устаревшей. Они отказываются от «старых левых» идентичностей и символики при сохраняющихся претензиях на радикальный антикапитализм. И здесь снова возникает преемственность по отношению к исторически признанной революционной теории и практике, ведь проблема легитимации никуда не исчезает. Это приводит к комичным ситуациям. Так, в пилотном заявлении журнала AltLeft мы видим громкие слова про отход от «утратившего актуальность» марксизма. Но в критике либерального феминизма AltLeft… апеллирует к ходовым марксистским понятиям базиса и надстройки.

Впрочем, не стоит смеяться над нашими «новыми левыми», объявляющими бессмысленную и беспощадную войну ортодоксии. Теоретический нигилизм — не только дань моде и чувству исторического провала, но и реакция на политическое сектантство в организациях и кружковое начётничество. Разочарование в ритуальных практиках, направленных на постоянное подтверждение соответствия марксизму, естественно вызывает желание откреститься от всего, что могло к этому привести — в том числе от марксизма, понимаемого как ретроградная идеология, которую во что бы то ни стало надо заменить на нечто похожее, но не запятнанное вульгарными трактовками и политическими ошибками. 

В каком-то смысле так воспроизводится логика монополии на истину, которую не стоит считать исключительным пороком ортодоксальных течений: если вы неправы в чём-то одном, то неверны все ваши идеи и место им на свалке истории. Отсюда, безуспешные попытки завоевать сознание масс путём формирования нового дискурса, свободного от идентичностной, исторической и лексической марксистской «мишуры» и опирающегося лишь на «современные вызовы» и «актуальное знание». 

Мы говорим «безуспешные», потому что идея новой социалистической теории известна в левых кругах не год и не два, а «той самой» теории, которая могла бы вывести нас из стагнации, так и не случилось. Реальный коммунистический активизм остаётся ортодоксальным, академические новшества никого не интересуют, а оригинальные концепции уходят в топку вместе с уходом авторов из движения. Поэтому, понимая недостатки «старой левой» теоретической традиции, мы не гонимся за пересборкой ради пересборки. Мы не стремимся создать новую теорию, потому что в рамках старой есть множество вопросов, требующих раскрытия и лишь отчасти получивших его в самых известных работах классиков. 

Нам не надо воскрешать марксизм (а тем более социализм), потому что для нас он не умер вместе с Марксом или другим теоретиком. Не надо восстанавливать преемственность, потому что для нас она не прерывалась. Мы особенно чтим троцкистскую традицию как оптику, через которую можно и нужно критически смотреть на самих себя. Мы открыты к новым идеям, которые могут быть полезны в решении наших главных политических задач: социальная революция и переход к коммунизму. 

Вопросы, касающиеся  революционного субъекта, будущей политики переходного периода и контрреволюции — сложные, возможно, неудобные, но важные. И чтобы их разрешить, нам нужно сопоставлять нашу текущую работу, исторический опыт (и это не только опыт России 1910-х) и взгляд «со стороны». Им может стать как чужая, отличная от нашей точка зрения на общую проблему через ту же идейную оптику, так и критические социальные теории, изначально не создававшиеся под наши политические цели. 

Настоящее преимущество марксистского подхода в том, что он и позволяет подняться над догмой, следованием политическим трендам и слепой апологией. Рассмотреть все прочие концепции и методологии в общеисторической канве, пропустить их через призму развития общества и таким образом сделать из них последовательные политические выводы. А значит, не просто познать мир во всём разнообразии, но ещё и изменить его.