О БЮ

Борис Юрьевич Юхананов был очень добрым. Мы подружились, когда я пришел на премьеру новой главы «Сумасшедшего Принца» в Электротеатре. Я тогда был сильно захвачен этим видеороманом, показывал всем друзьям с телефона, с компьютера, с проектора, тащил на показы, собирался писать статью. На показе был Борис Юрьевич, которому я тогда задал какой-то страшно подробный вопрос на несколько страниц. Вопрос был плохой, в том смысле, что БЮ на него оставалось ответить только «да», но он начал спрашивать, как меня зовут, чем я занимаюсь, что у меня такой интерес к этому делу, и так далее. Статью я потом написал, БЮ ее очень полюбил, а мы продолжили общаться. Я долгое время увлекался только кино, вот и знакомство с БЮ началось с того, что он снимал на камеру, а в театр я толком никогда не попадал, поэтому БЮ разрешил приходить на любые спектакли в ЭТ просто так. Сильный поворот моего внимания к театру, кажется, начался именно с этого.

Я никогда не был его учеником, но многому у него научился. Мне он вообще не показался человеком, который любит выстраивать пространство в категориях «учителей» и «учеников». Это при том, что он был великим педагогом (или лучше сказать «именно поэтому»). Однажды он очень круто и жестко научил нас с Даней Данильченко и Ростиславом Русаковым переговорам с продюсерами. Мы тогда просили у него доступ на малую сцену Электротеатра для съемок нашего сериала, а он, в маске продюсера, спрашивал нас в какой-то непривычной для нас интонации, почему мы с этим именно к нему обращаемся и можем ли мы снять свое дело ПРЯМО СЕЙЧАС. Мы чуть напугались, потом вроде перестроились, он вывел некоторый дидактический итог, некоторую мораль нашему разговору, мол, вот именно так общаются продюсеры с молодыми режиссерами, а поснимать кино мы можем в ближайший выходной. Мы все пожали друг другу руки, будто заключили договор века, очень счастливые.

Борис Юхананов был мощнейшим теоретиком: и в тексте, и в речи. Он очень много читал: это и Делез, и Хайдеггер, и Деррида, и Хабермас, и Бадью, и все-все-все. Очень любил философию и был философом, потрясающим собеседником, который не только произносил удивительной последовательности речи, но и любил слушать, умел давать собеседнику пространство, умел порадоваться за другого человека, оценить чужой талант. 

У него был свой метод. Тотальность его проектов — не столько гезамткунстверк, сколько полифоническое полотно, сшитое из линий ускользания — ускользания от медиума как идеологии, или технологии как идеологии, в общем, это пространство диалога, а не фасции. Это постоянная подвижность, это умение поставить свое художественное высказывание под вопрос, и это метод, который сам по себе эту постановку под вопрос манифестирует.

Письмо о Борисе Юхананове требует много ответственности, это очень сложно, к его работам нужно возвращаться много раз, в них много потайных карманов, заслонок, подземных тоннелей. Сегодня эта ответственность ощущается еще сильнее (очень больно). И впереди еще много работы — с тем, что оставил человек, который умел все.