Ноябрьская легенда
Когда-то ее звали Анна, но имя это со временем стерлось. Потускнело и позабылось. Была она - городская сумасшедшая.
Чем городские сумасшедшие отличаются, от деревенских дурачков, не известно. Наверно только географией. Вот она, как раз и жила в городе, в Москве. Здесь таких много, и все они похожи друг на друга.
Анна, как и остальные такие же, надевала на себя всю одежду разом, перекидывала через плечо два связанных между собою баула, набитых Бог знает чем, вплетала в волосы какую-то дрянь и сосредоточенно копошилась в помойных баках. Нотолько, вот, в отличие от своих собратьев, она бережно, двумя руками, носила повсюду спеленатый сверток и что-то нежно ему напевала.
Однажды, бдительный патрульный милиционер, заинтересовался но, брезгливо откинув двумя пальцами уголок несвежей пеленки, отпрянул, встретившись с немигающими глазами целлулоидного пупса. А она все продолжала нянчитьэтот нечистый кулек, повторяя ласковым детским голосом бессвязные слова несуразной колыбельной.
Его звали Иван Павлович. Он был ассистент на кафедре психиатрии. Рано защитил кандидатскую и мог бы пойти еще выше, но жизнь распорядилась иначе.
Его докторский талант, помноженный на рвение, был в своем роде шедевром. Но, после лекционных часов и обхода больных, Иван Павлович не находил времени на занятия наукой.
Ежедневно он объезжал вокзалы, приюты, в отчаянии лазил по чердакам и подвалам, но нигде не мог найти своей жены - субтильной девочки с куклой, завернутой подобно настоящему ребенку в байковое одеяло. А ведь когда-то они были счастливы.
Еще очень давно - в студенческую пору дед передал ему свою комнату, которая была огромной и бестолковой. Некто, кромсавший в свое время "барскую" квартиру не особо старался. Комната с окнами на обе стороны и пятью кривыми угламивышла нелепой и странной. Тем не менее, Ивана она завораживала, и ему не хотелось ничего менять.
Даже обои, что давно зажелтели и местами отстали от стен. Казалось, будто любое вмешательство спугнет дедов дух, и чудесное это пространство сразу превратится в обычное "помещение".
Он толком не знал, кто был запечатлен на чудесных пожелтевших фотографиях. Узнаваем был только университетский выпуск да профессор Ганнушкин, почитаемый дедом более других.
Мебель в комнате стояла самая разнообразная, от плетеной стародевической качалки, до кокетливого «рекамье» начала наполеоновской эпохи, а в большей степени пространство было занято книгами. Не уживаясь в тесноте шкафов, они выползали на стол, и под кровать, и на широченные мраморные подоконники. А Иван сидел среди этого великолепия и чувствовал себя почти царем Соломоном.
Однокурсники трезво оценили ситуацию и стали, чуть ли не ежедневно, наведываться в чудесную комнату, приглашая своих подруг, их друзей и вообще неизвестно кого, а Иван сидел в уголке и близоруко улыбаясь и читал. Девиц он чурался, выпивать не любил, но его двери всегда были распахнуты для гостей. Так, снискав репутацию милого чудака, он был любим практически каждым.
По окончанию студенческой поры молодой доктор пошел по стопам деда – в психиатрию. Протекции составить было некому, и он отправился, куда распределили - в маленькую больницу, где занимались "большой" психиатрией. То есть лечили не "пограничные" с болезнью, почти напридуманные недуги , а пытались помочь тем, кто уже опутан болезнью, как ядовитым плющом. В таком месте любому становилось грустно и немного страшно с непривычки.
Иван умел слушать. Он не был равнодушен, и вообще… Это был хороший доктор, и пациенты к нему тянулись. Такое тоже бывает.
В начале ноября в отделении появилась Анна. Она поступала уже не в первый раз, как всегда в это время года.
Ее привозил раздосадованный отчим и забирал, как вещь, через пару месяцев. Анна не хотела говорить с врачами, откровенничать с больными и была способна сутками лежать в одной позе, остановив свой взор где-то на потолке. Возможно, она наблюдала там то, что не могли рассмотреть другие, но никогда об этом не рассказывала.
В ноябре ее душа теряла связь с миром. Она в очередной раз стекленела, а раздраженный отчим привозил ее сюда, но девочке все это было абсолютно безразлично.
На титульном листе истории болезни стоял страшный диагноз, сродни раку души, но Иван не верил в записи. Скорее всего, ему хотелось считать, что его предшественник ошибся, ведь психиатрия – это не математика. Здесь все достаточно субъективно.
А еще, и это самое важное, ему очень нравилась Анна – полупрозрачная девушка, что сутками глядит в недоступную даль.
Когда выпал первый снег и голые ветки, осветившись, проступили на фоне серого неба, Анна подходила к окну и улыбалась тонким сугробам и еще не затоптанным тропинкам больничного сада.
У нее была прекрасная улыбка, а Иван испытывал нежность и желание защитить от всех эту худенькую девочку с мальчишеской стрижкой и переливчатыми, словно муар глазами.
Он не верил ее отчиму, не верил в "шизофрению" и мрачные прогнозы.
Да, она не такая, как те, мордатые, что толкаются в автобусах и хамят в очередях, а в ноябре любому человеку хуже, чем в мае. Просто она никому не нужна, и только Ивану есть дело до ее «депрессии» и «замкнутости». Он отберет свою Анну из лап бездушных и пустых людей и сделает ее счастливой.
Как всякий влюбленный, доктор нес несусветную чушь. И зря расходовал слова старенький Иван Карлович, повидавший за всю свою жизнь ой, как не мало разного. Напрасно на правах друга горячился ординатор Дима. Все было зря!
Иван уже решил. А он был очень упрям, впрочем, и это качество доктор тоже унаследовал от деда…
Они часами говорили о разном - Анна меньше всего хотела рассказывать о своей прошлой жизни, а Иван не настаивал. Если воспоминания ранят, то нужно поставить на них крест. Он не относился к той категории врачей, что готовы расковырять больному всю, и без того искалеченную душу.
Когда дело дошло до выписки, он в самых высокопарных выражениях посватался к Анне и из клиники привез ее уже в свой дом, что до неприличия обрадовало ее мать, и отчима, конечно.
К Новому году счастливая пара нарядила елку. Игрушек не было. Анна, как маленькая девочка, старательно вырезала из фольги и папиросной бумаги снежинки и звездочки. Работать она не могла, потому как элементарные понятия дисциплины, были ей недоступны. По дому тоже ничего не делала. Просто не догадывалась чуток прибраться или почистить пару картошек. Зачем? Зато к приходу мужа наряжалась, накидывая на хрупкие плечи боа, купленное в театральном магазине на последние деньги, или куталась в тюль старых занавесок.
А Иван , будто не врач совсем, не мог налюбоваться на свою девочку, не замечая ни странностей, ни проявлений чуть задремавшей болезни. А приготовить ужин он мог и сам. Делал ведь он это, покуда был холост. Да и разве в кастрюльке с едой таилось счастье?
Летом они ездили к чистой широкой реке. Купались, ели прохладные персики и жарили на пляже шашлык, который скрипел песком на зубах, но это не портило настроения, а только прибавляло радости.
Вечерами Иван заканчивал диссертацию. Анна могла часами сидеть рядом, покачивая ногой и размышляя о чем-то своем. Порою, она напевала, но разобрать мотив и смысл песни было невозможно, да никто и не пытался. Зачем?
Лето закончилось удивительно скоро. Иван с некоторым опасением ждал осени, хотя в сентябре у них должен был появиться ребенок, а такие серьезные стрессы иногда придавливают психическую болезнь, как клопа и вызывают, научным языком говоря, "стойкую ремиссию". Так пишут в книгах, во всяком случае…
Мальчик появился так, как и положено всем детям; хорошенько поистрепав мать и оглашая истошным криком родильное отделение. Он был гладкий, толстенький и тяжелый. Как такая хрупенькая Анна умудрилась выносить столь могучего богатыря, было загадкой. У младенца преобладали отцовские гены и Иван, допущенный по праву коллеги навестить жену и новорожденного, вздохнул с облегчением. Во всяком случае, на сегодняшний день, ребенок выглядел здоровым.
Дабы на первых порах помочь жене он взял отпуск и, как заправская нянька хлопотал вокруг пеленок, купаний и кормлений. Доктор вставал по ночам, а утром, ни свет, ни заря вывозил сына на прогулку, чтобы горластый младенец не будил уставшую мать. Но отпуск закончился, и Анна осталась на целый день с маленьким Ванечкой одна.
Доктор страшно беспокоился, как она справится. Онежечасно звонил, разрываясь между домом и работой.
Порой на помощь приходила соседка по коммуналке – мосластая старуха, но помощь ее заключалась преимущественно в «магических» ритуалах, как- то умывание ребенка через дверную ручку и обкатывание сырым яйцом. Никому не приходило в голову, что ребенка нужно просто вовремя кормить, о чем Анна периодически забывала. В октябре Ванечку окрестили, а потом уже стали носить на все службы. Иван пытался намекнуть, что большое скопление народу, тем более людей пожилых младенцу нежелательно, но мать и слушать не хотела, ссылаясь на благодать и что-то еще, понять которое Иван не мог и не хотел.
Младенец конечно же заболел. Дедов старый приятель-педиатр поставил диагноз: коклюш. Болезнь, конечно, не самая страшная, но требует ухода. Можно, безусловно, госпитализировать, но большинство справляются сами…
Анна от больницы категорически отказалась, божилась, что справится без докторов. Дедов коллега не стал настаивать, хотя молодая мать произвела на него довольно странное впечатление.
Она делала все, как ей велели, но вместо прогулок упорно таскала ребенка в церковь, после чего он заходился в приступах кашля, багровел, и казалось, никогда уже не раздышится.
- Бесы, бесы из него выходят, - бормотала соседка, а мать терялась, впадала в отчаяние и ждала только одного, возвращения из клиники Ивана.
А через несколько дней с деревьев обрушились последние бурые листья, посыпал снег с дождем, небо заволокло жестью, и Анна легла на диван, глядя остановившимся взглядом в потолок. Словом, наступил ноябрь…
В данный момент она не хотела, или даже не могла слышать детский крик. Ледяной питон проник в ее грудь и пытался размозжить душу, а ребенок сперва плакал, потом кашлял долго, а после вдруг затих.
Анна была ему даже благодарна. К тому времени как встревоженный молчащим телефоном Иван вернулся с работы, Ванечка уже начал остывать, а она так и лежала, глядя в потолок…
Хоронил он ребенка один. Не хотелось лишних вопросов и вообще, любые слова были бы здесь неуместны. Слишком тяжелой и саднящей была рана.
А когда отступил ноябрь он, промолчавший с нею ровно месяц, обнаружил в комнате записку: "Гуляю с сыном, вернусь не скоро", а дворовые мальчишки рассказывали, что утром какая-то странная женщина, мелкая, будто пацанка, тащила без коляски спеленатого ребенка, а сама улыбалась и бормотала нечто невнятное, скорее всего, пела.
И безумный взор ее сиял.