Новый год с тобой

Дом принял их, как принимает только ночь после победы — без вопросов, без шума.

За окнами Абу-Даби ещё жило в огнях, но здесь всё было приглушено: тёплый свет ламп, запах хвои, медленное потрескивание камина. Эйгон стоял у ёлки дольше, чем нужно, словно намеренно тянул момент, давая телу наконец забыть о скорости.

Эймонд снял куртку, бросил её не глядя. Он смотрел — не скрываясь. На линию позвоночника под тонкой тканью, на расслабленные плечи, на то, как Эйгон переносил вес с ноги на ногу, будто всё ещё чувствовал вибрацию болида под ступнями.

Он подошёл близко, почти вплотную, но не коснулся сразу.

Это было хуже любого прикосновения.

Тепло тела за спиной ощущалось кожей. Эйгон знал — по дыханию, по тени, по тому, как пространство за ним сжалось. Он не обернулся. Только чуть медленнее вдохнул.

— Мы всё ещё в режиме тишины? — тихо, с ленивой усмешкой.

— Только для прессы, — ответил Эймонд и наконец положил ладони ему на бёдра.

Прикосновение было уверенным, тяжёлым. Не просьба — утверждение. Эйгон выдохнул, позволив весу чужих рук осесть на себе. Пальцы сжались, проверяя реакцию, и тело сразу ответило — изгибом, мягким напряжением под ладонями.

Эймонд наклонился, уткнулся лбом между лопаток. Его дыхание скользнуло по коже, и Эйгон прикрыл глаза — слишком знакомо, слишком нужно.

— Ты сегодня был невыносим, — пробормотал Эймонд.

— Ты всё равно выиграл, — усмехнулся Эйгон, чувствуя, как руки поднимаются выше, под ткань.

Футболка стала лишней почти сразу. Пальцы Эймонда скользили по спине медленно, будто запоминали каждый миллиметр. Большой палец задержался у основания шеи, там, где кожа особенно чувствительна. Эйгон невольно откинул голову назад, открывая горло — жест старый, почти бессознательный.

Эймонд воспользовался этим без стеснения.

Поцелуи были тягучими, глубокими, с паузами, в которых дыхание смешивалось и сбивалось. Эйгон вцепился в его плечи, ногтями, оставляя следы, будто хотел убедиться, что это реально, что никто не смотрит.

Они двигались к дивану, спотыкаясь друг о друга, не отрываясь. Эймонд сел, потянул Эйгона за собой, усадив сверху. Колени по обе стороны бёдер. Контакт был плотным, горячим — тело к телу, без дистанции.

Эйгон опёрся ладонями о грудь Эймонда, чувствуя под пальцами ровное, сильное сердце. Их лбы соприкоснулись.

— Мы никогда не сможем быть такими снаружи, — прошептал он.

— Зато здесь можем всё, — ответил Эймонд и провёл ладонями вниз по его спине, задерживаясь там, где тело отзывалось особенно остро.

Движения стали медленнее, тяжелее. Эйгон начал раскачиваться сам, неосознанно, находя нужный ритм. Эймонд удерживал его, направлял, иногда сжимал сильнее, заставляя выдыхать громче, чем хотелось бы.

Одежда исчезала постепенно, почти лениво. Кожа соприкасалась с кожей, и от этого мир сужался до одного-единственного ощущения — быть нужным и удержанным.

Эймонд целовал Эйгона так, будто боялся потерять — в шею, в ключицы, в уголок рта. Иногда задерживался, заставляя ждать. Эйгон отвечал тихими, срывающимися выдохами, впиваясь пальцами в его спину.

Когда они оказались на полу у камина, огонь отражался на коже, делая её золотой. Эймонд навис сверху, опираясь на руки, и смотрел вниз долго, внимательно — будто запоминал.

— Ты мой самый рискованный выбор, — сказал он.

Эйгон усмехнулся, протянул руку и притянул его ближе:

— А ты — единственный, ради кого я сбрасываю скорость.

Позже, укрытые пледом, они лежали в тишине. Эйгон устроился боком, закинув ногу на бедро Эймонда, ладонью лениво водя по груди. Дыхание постепенно выравнивалось, но между ними всё ещё пульсировало напряжение — тёплое, живое.

Гирлянды мерцали. Новый год вступил в свои права.

И в этот момент им не нужно было ни финишных флагов, ни победных речей.

Только друг друга.