Новый ферзь

Город привык, что опасность всегда появлялась с юга.

Она цепко ухватывалась за шпалы, что были единственной внешней артерией между миром и скрытыми от того чудесами, расползалась по домам и становилась циркулирующим по витиеватым улицам недугом. Прав был может тот, кто шептался о необходимости разрыва от внешнего. Иначе, уничтожь они пути, добрались бы до них железные сердца? Иначе, укройся они вовремя, направились бы на них, как на мишени, солдатские винтовки? 

Город так привык к новым фигурам извне, что не услышал треска камня в самой тихой части себя самого.

– Завтра… завтра… завтра.

Новая угроза пришла вместе с ночью. Звезды потухли под плотной дымкой облаков, что пытались сбить Ее с пути. По крайней мере, так казалось вместе с первым броском энергии, напоминающим шаг. Но нет… они помогали Ей остаться незамеченной. Звезды любили *их* Город, а когда любишь – желаешь помочь. Тьма подносила свободу, ветер указывал направление, задавал четкость тропы, а постройки, дышащие каинскими идеями, и те притихали, уступая с непризнанным от гордости поражением.

– Завтра…

– Да, завтра, любимый. 

Темная Хозяйка вернулась с силой целого табуна. Она – та фигура, что не будет склонена ни под чьим взором. Ее гогот разошелся с сильным ветром, от него дрожали стекла в ставнях. Это было к грозе. Каждый сон был беспокоен, ведь цокотом копыт отбивались по груди кошмары, не оставляя вдоха никому. И каждый знал, что беды стало больше. И каждый верил, что спасение близко.

Во всей необходимости ее воли хватило, чтобы вернуться или, скорее, проявиться. Пока одни порывались сохранить душу, заковывая себя в зеркальных розах, она жила, потому что могла. Не пожелала Нина покоряться смерти, не исчезла из Памяти Города и продолжала выражаться в его бесчинствах, необходимых будущему. Она была в расколотых зеркалах, как бы дочь с ней не сражалась, была в тресках огня в камине кабинета мужа, была хохотом, брошенным испуганной прислуге вслед вместе с эхом опустевших после нее помещений.

Нина Каина была чем-то неосязаемым от материи, чем-то большим от энергии. Да и ни к чему эти речи, если она вся была волей, природным хаосом чего-то первозданного. Став ближе к Городу, ей лучше показалась собственная бесформенность: каждый городской прожект и испуганный взгляд становились мельтешением на манер чистого звездного неба. Она видела каждый блик, чувствовала и на расстоянии их содрогание. Но не могла отличить. Слепая для четких силуэтов, билась о кварталы, терялась в чужих голосах. Жизнь, множественность ее форм и настроений сбивала ее с пути до того, кому больше всего не хватало ее касания. Время после приговора стало вытекающим из разбитых часов песком. Ее муж исчез, треснуло его «Я», но на гранях оставшихся осколков еще покоилось что-то от него, что позволяло тени цепляться рядом.

Виктор нашел Нину сам. Дом Каиных так и не позаботился о нем, и он, оставленный наедине с собственной пустотой, продолжал покидать Горны в неизвестных для других направлениях. Они были глупы, не замечая логики, что оставалась, когда по улицам он провожал сам себя. Каждый вечер, после ужина и незадолго до ночного чая, Каин уходил к мысу. Незамечаемый обычно и раньше, сейчас, ставший тусклее тени, он покинул кабинет в знакомом ему пути. В этом порыве не было желания, ведь желать он больше не мог, но что-то остаточное от памяти заставляло его делать эти шаги не первый день «после». Ритуал, наполненный чистой привязанностью, стал блеклым исполнением функции, почему-то телу необходимой. Он приходил на мыс раньше, и придет на мыс сейчас.

На месте статуи осталось лишь разбитое основание, остатки камней стали разрушенной тропой к берегу – Мыс стал эпицентром Хаоса. И только Порядок знал, как наклонить голову так, чтобы смотреть ровно на то место, где должно было быть Ее лицо…

– Все это время ты был здесь…

Его лоб, алтарь разума, был холоден. Там, где когда-то билась упрямая живая мысль, теперь зияла пустота. Грани его воли, некогда твердые, точно алмаз, истончились и покрылись сетью трещин. И сам – прозрачный, словно из них двоих призраком был он. Ее муж был побежден. Что хуже, он был смирен со своим поражением. И даже будучи таким разбитым, все равно оставался для нее единственной точкой-ориентиром в мире, который бесконечно расплывался и собирался заново, не укладываемый в оптику ее взора.

– Что они с тобой сделали?

Он не ответил. Не хотел. Да и не мог. Потому что не отводил взгляда от пустой точки. 

Мужа нельзя было спасти.

Она это поняла с первым чувством от долгожданной близости с ним, но времени для скорби не было. Виктор Каин, ревностно считающий каждую секунду, точно не хотел бы тратить отведенные мгновения на подобные глупости, когда… Симон поступил как Симон, на Георгия надежды нет, дочь все еще в сомнениях, о сыне ничего неизвестно, а растоптанный муж теперь никого не способен защитить, даже себя самого. Проект старших Каинов провалился, наступила эра действий, а не размышлений о них.

Ее эра.

Не нужно Нине тело, чтобы прикасаться к любимому, ибо вся ее суть – есть одно намерение, готовое к исполнению. Его плоть помнила ее энергию, словно и не прошли мучительные годы расстояния, мышцы тут же напряглись под невидимым прикосновением внимания. Пальцы, безвольные и опустевшие, не способные уже сжать тонкие инструменты для настройки часов, дрогнули. Она касалась его собой, всей своей волей и любовью, что только начинала собираться в знакомые очертания загустевшего рядом воздуха. Виктору могло показаться, что взор затмили ее волосы. Непослушная темная грива кудрей, плотнее штормовых туч, извивалась, освобожденная из оков тонких шпилек.

И только после этого холод сменился огнем. 

Неупорядоченное приняло конечную форму, когда χάος запечатала поцелуем лоб поверженного κόσμος. 

Хозяйка не стала стучаться в дверь, а просто просочилась внутрь. Пустота в нем была бездонной, она была вырыта долгими годами без нее, одинокими ночами в холодной постели, съеденными ужинами, в которых не чувствовался вкус; выпитыми чашками чая, в которых не ощущалось тепло. Шов ее мужа стал расходится так давно, что полотно это уже не собрать. И этому все эти годы она была безмолвной наблюдательницей. Нина наблюдала, как он становился бледнее, тоще. Забравший ее «новый виток» отвел Хозяйку от воздействия времени. Виктор же…

Он превратился в сырье. В безобразные куски глины, что только когда-то являлись кувшином. И Нина собирала каждый отколовшийся кусок воедино, скрепляя и заполняя трещины собой, точно золотым лаком, чтобы образовать новую, невиданную ранее форму — форму их общей души.

И Ночная Хозяйка знала – даже так, ее все равно окажется слишком много для этого измученного сосуда. Она его убьет. И все, что у них будет в запасе перед этим мгновением, будет посвящено всему, им двоим ценному. 

Ведь Каиных ведет любовь, какой бы она не была разной, в том числе и беспощадной. И именно она переписывала сейчас концовку той истории, что повторял Виктор и не принимала Нина, позволяя встрече в «далеком Город» стать не последней. Их встреча судьбу отрицала, а может лишь отдаляла, но даже так, была она им хоть и немного, но подвластна.

Темная Хозяйка ломилась в эту жизнь обратно и выбрала для этого разбитые часы. Механизм его ослаб от времени, которое сам и отсчитывал. Нина пыталась уловить ту хрупкую грань, когда она почувствует хотя бы легкое сопротивление пружины. Разбитый инструмент был лишен анкера, и заменит его новое ядро: неподходящая часть загубит остаток, но позволит отсчитать еще пару оборотов. Осталось ухватиться за волосок, почувствовать теперь целостность каждого элемента вновь и отдаться первому колебанию. 

Грудь, сдавленная годами молчания и тяжестью утраты, дернулась, расширилась. Раздался хрип, похожий на скрежет, и следом за ним – первый вздох. Воздух обжег гортань, но эта боль была равна боли, с которой младенец появлялся на свет. Нервы наконец услышали ответ на свои импульсы, подавая их больше, кидая их все разом. Тело наконец задрожало, осязая вечернюю прохладу: тонкая рубашка совсем не подходила начавшейся поре. Нина, которой было подвластно все, ощутила вздрог, мурашки. И это чувство заставляло кружиться в вихре новых явлений только сильнее. 

Повела плечом – тяжелым и мужским, но полностью подчиненным ее воле. Ощутила, как в металле рук не осталось того жара и крепкости, которым она когда-то себя доверяла. Провела пальцами по лицу: грубому и небритому, но любимому, оттого и узнаваемому. Уста его были сухими и холодными, впалые щеки, скулы потеряли румянец. Она прижала запястье ко рту, чувствуя, как под кожей бьётся пульс – его пульс, теперь её пульс, их пульс. Коэволюция двух теней стала движимой силой в безвольном теле. 

– Я здесь, – прошептали его губы, но это был ее голос, – мой милый.

И где-то в глубине, в самой дальней, самой темной, самой сокровенной части этого нового существа, Виктор – тот, кто остался от Виктора, – тоже смог сделать вдох спустя многие годы. 

Тело дрогнуло в нетерпеливом порыве сделать первый шаг. Колено согнулось слишком резко, стопа тяжело легла на камень, и в кости отдался старый, давно забытый ушиб. Неловкое покачивание, едва не превратившееся в падение – не от слабости, а от непривычки. Слишком много веса, слишком мало длины в руках, слишком тесная клетка ребер. Мышцы помнили один ритм, а воля непреклонно вела их в другом. И, в конце-концов, камни под ногами послушно захрустели. Тело начало понимать Ее порыв. Взмывающая тень поманила за собой Сгорбленную. 

Ее муж стал для нее личным прожектом, и в синеве ледяных глаз образовалась первая, почти живая, искра. Она отскочила в самое сердце, и то начало биться сильнее. Плечи расправились, спина выпрямилась, подбородок чуть поднялся – так, словно тело вспоминало, что когда-то было не только сосудом боли, но и оружием.

Теперь она смотрела на окружающий их мир его глазами, но от этого мир не изменился – тот же мыс, те же обломки, та же ночь. Но само окружение почувствовало ее появление. Звезды за облаками снова стали ярче. Ветер стих. Город ее признал, и теперь он принимал роль наблюдателя, что пострадал от чужих поступков. И он, как плаксивое дитя, искал в руках Хозяйки свою защиту. 

И, шагая вперед, она не оглянулась на собственный разрушенный лик, ибо прошлому место в прошлом, а она, Нина, уже была в настоящем. А впереди… впереди был Город.

Ее желания достаточно, чтобы мир погрузился во тьму.

Ее желания хватит, чтобы разбить в песок каменное изваяние собственного лица.

Ее страсть сделает все, чтобы каждый, кто дотронулся ее семьи недостойно, горел.