Новый член семьи

Решение было принято не сразу. Не за одним разговором. Не после одной бессонной ночи.

Они перебирали этот вопрос снова и снова: стоя у плиты, застёгивая пуговицы перед зеркалом, в темноте, когда оба не спали, но делали вид, что спят. Женя боялся. Лион ждал. И в один из вечеров, когда за окном шёл снег, а в квартире пахло корицей (Лион пёк печенье по просьбе Жени, а тот делал вид, что ему всё равно), Женя сказал:

— Давай.

— Что — давай?

— Ребёнок. Девочка.

Лион замер с лопаткой в руке. Посмотрел на Женю долгим взглядом, словно проверял, не шутит ли.

— Ты уверен?

— Я никогда не уверен. Но это не тот случай, когда можно сомневаться.

Лион подошёл, обнял, уткнулся носом в макушку. Женя не отстранился.

— Спасибо.

— Не за что.

Они не сказали больше ни слова в тот вечер. Но печенье немного подгорело — потому что Лион забыл про него, а Женя не напомнил.

Органы опеки не спешили отдавать ребёнка. И правильно делали. Слишком много историй — страшных, тихих, тех, о которых не пишут в новостях. Детей усыновляли, а потом… они исчезали. Предположений куда было много, и одно страшнее другого.

Женя относился к проверкам с холодным пониманием, Лион — с раздражением, но оба подчинялись. Их квартиру осматривали трижды. Задавали вопросы: о доходах, о планах, о том, кто будет сидеть с ребёнком, пока они на работе. Женя отвечал сухо. Лион добавлял детали, которые делали их живыми.

Психиатр долго беседовал с каждым. Женя вышел от него с каменным лицом. Лион — с лёгкой улыбкой.

В детском доме их было много. Разные виды: от маленьких коал до неуклюжих овчарок. Каждый смотрел на них по-своему: кто-то с надеждой, кто-то с любопытством, кто-то с усталым безразличием, которое страшнее всего.

Но взгляд Лиона и Жени зацепила та, что сидела в углу.

Маленькая девочка, забившаяся между стеной и старым шкафом, будто хотела стать невидимкой. Чёрные вьющиеся короткие волосы. Большие уши, которые она прижимала, когда кто-то проходил мимо. Крылья — тонкие, полупрозрачные, прикреплённые к рукам, как у настоящей летучей мыши. Кожа бледная, сероватая, почти сливалась со стеной.

И глаза. Большие, розовые с примесью голубого в середине, смотрели из-под чёлки настороженно, но без страха — скорее с усталой привычкой, что её не выберут.

— Мишель, — прошептал Лион, прочитав имя на табличке.

— Она одна, — сказала воспитательница, подходя ближе. — Не берут из-за её вида. Недолюбливают у нас летучих мышей.

Женя не ответил. Он смотрел на девочку, не отрываясь. Лион перевёл взгляд с неё на него и обратно.

Беззвучный кивок.

— Мы хотим поговорить с ней, — сказал Женя.

Первое время Мишель не смотрела в глаза, отвечала односложно, держалась на расстоянии. Женя думал, что дело в шраме. Он даже начал поворачиваться к ней здоровой стороной, но это выглядело нелепо, и он быстро бросил.

— Она тебя не боится, — сказал Лион.

— Почему ты так думаешь?

— Когда боится–прижимает уши, но при тебе она внимательно слушает.

Женя на это ничего не ответил, но краешек его губ дрогнули в улыбке.

В один из дней, когда Женя сидел на корточках, чтобы быть ниже, и протягивал девочке апельсин (она любила фрукты), Мишель вдруг спросила:

— У вас был пожар?

— Нет.

— А что?

— Ты ещё маленькая для таких рассказов.

Девочка кивнула с пониманием, взяла апельсин и сказала, очищая кожуру пальцами:

— У вас красивый шрам.

Женя не нашёл слов. Это был второй человек после Лиона, назвавший его шрам красивым.

— Почему ты так думаешь? — спросил он.

Девочка покраснела, но ответила:

– Он красиво на вас смотрится.. А я люблю всё красивое.

С этого дня Мишель стала чаще смотреть в глаза. Иногда улыбаться.

Они приносили ей кукол, конфеты, фломастеры. Мишель стеснялась. Сначала почти не прикасалась к вещам, будто боялась, что их заберут. Потом осторожно начала играть. Однажды Женя заметил, как она рисует за столом.

Он не подошёл, не спросил — сел на стул в другом конце комнаты и просто смотрел, как её пальцы выводят линии.

— Вы не будете смотреть? — спросила она.

— Я уже смотрю.

— От туда же не видно.

— Я просто уверен, что получится красиво.

Она покраснела и спрятала рисунок под стопку бумаги.

Через месяц Мишель протянула Лиону сложенный листок. Тот развернул — и замолчал.

На рисунке были три фигуры. Высокий лев с красными тату, кошка в шарфе и маленькая летучая мышь между ними. Все держатся за руки. Лица — не очень похожие, но угадываемые. В углу подпись корявыми детскими буквами: «Моя семья».

Лион не выдержал. Слёзы потекли сами, без спросу. Он не вытирал — не стыдился.

— Ты… ты нарисовала нас?

— Вы приносили мне подарки, — сказала Мишель. — Я хотела сделать подарок вам.

Женя подошёл, взял рисунок, провёл большим пальцем по краю. Не улыбнулся — засиял. Тихо, по-своему.

Воспитательница спросила:

— Ты хочешь пойти с ними, Мишель?

Девочка кивнула. Сильно. Отчаянно. Не боясь.

— Ну тогда завтра ты скоро у них. Счастливой тебе жизни.

Она входила осторожно, будто боялась сделать лишний шаг. Остановилась в прихожей, огляделась. На полу лежал мягкий коврик. Пахло чем-то сладким — Лион испёк печенье. Женя снял пальто, поправил шарф и сказал:

За неделю до переезда её спросили, что она любит.

— Единорогов, — сказала Мишель. — У них красивый рог.

Комната, которую они подготовили, была почти волшебной. Обои — в розовых, лиловых, голубых единорогах. Покрывало — с радугой и маленьким единорожкой. Лампочка в виде ночника бросала на потолок причудливые тени.

На полках лежали вещи: штаны, кофты, платья, пижама с ушками,точно такими же, как уши Мишель. Всё новое, всё выбранное с мыслью о том, что она маленькая, что она любит цвет и что никогда в своей жизни не имела ничего своего.

Девочка стояла на пороге, прижимая к груди рисунок — тот самый, с тремя фигурами. Её губы дрожали. Глаза блестели. Руки тряслись.

— Это… это всё моё?

— Теперь это твоё, — сказал Женя. — Только твоё.

Он не сказал «мы тебя не бросим», не сказал «будем любить вечно». Сказал «только твоё». И это было честнее.

Лион опустился на корточки, оказался на одном уровне с Мишель.

— Хочешь, покажу, где кухня? Там печенье.

— Сладкое?

— Очень.

Девочка кивнула, сделала шаг в комнату. Потом ещё один. Потом повернулась к Жене.

— А вы?

— Я тоже иду. — Он положил руку на плечо Лиона и добавил тише: — Мы оба.

Они пошли на кухню. Вслед за маленькой летучей мышью, которая наконец перестала бояться своих крыльев.