Новые традиции

Ярмарка перед глазами расплывалась огнями, что в темноте декабрьского вечера переливались особенно ярко. Сливаясь в одно дикое, безумное разноцветье, праздничное, но отчего-то пустое.

Диана моргнула. Не то от холодного ветра, не то от обиды смахивая снежинки-слезы. И не то, чтобы она все еще верила, что люди меняются. Нет. Меняемся мы сами, и наша жизнь. Но взрослая оказалась сложнее, чем виделась в девичьих грезах.

— Будете брать или просто смотрите?

Громкий голос продавца, пытающегося перекричать рыночный гомон заставил вздрогнуть. Диана перевела на мужчину взгляд. Он подул на покрасневшие от холода пальцы, и с плохо скрываемым раздражением нахмурился.

— Просто смотрю, — попыталась улыбнуться Диана, думая, возможно ли и этого человека согреть улыбкой.

— Вечно прилавок загораживают, — пробурчал продавец. Холодно. Колко. Задиристо.

Но Диане не хотелось ругаться. Больше не хотелось.

«Споры такая глупость», — подумала она. Вслух же произнесла: — Простите, — чувствуя, как вина угольком жжется где-то под сердцем.

— А сколько стоит та, маленькая?

— Не продается, — отрезал продавец.

— А эта? — протянула руку Диана, но тут же остановила себя. — Хотя нет, не нужно. Спасибо.

Все равно ведь не унесет. Правда что — только прилавок загораживает.

Девушка сделала шаг назад, напоследок пальцами погладив еловые лапы. Детская традиция. Сказать новому жителю «Здравствуй. Теперь этот дом твой».

Традиции… Люди уходят, они остаются, а так хотелось хотя бы раз создать свою. Собственную.

«Ужасно фальшивый праздник. Как будто все люди должны стать счастливыми в один день, как по расписанию, — небрежно бросил Виктор сегодня вечером. — Все это такая глупость».

«Это не так!» — Диана даже остановилась, забыв куда шла.

Кощунство ведь?

А потом слово за слово, и вот она здесь, вместо праздничных конфетти ловит за воротник холодные снежинки.

Продавец елок снова чертыхнулся, напоминая о себе. Ель сломанная попалась. Отбросил в сторону. И из сетки выпала тонкая веточка.

— Можно? — спросила Диана, наклоняясь.

«Хоть в стакан поставлю».

«С праздником, Северова!»

Диана поежилась, поднимая воротник. Снегопад усилился.

«Давай уедем?» — предложил пару дней назад Виктор. — Куда-нибудь, где тепло, — на что она лишь обиженно отвернулась. Снова одно и то же. — Испания? Шри-Ланка? Китай?» — Он хотел положить к ее ногам весь мир, а ей не нужно было ничего. Лишь он и елка. И чтобы ее понимали.

— Девушка, может уже отойдете? Нормальных слов не понимаете? Малахольная какая-то…

И видит Бог, ей меньше всего хотелось ругаться, особенно в такой день, но не успела она и рта раскрыть, за спиной раздался знакомый голос. Тот, что она не смогла бы не узнать даже среди гомона рыночной площади.

— Я культурно и вежливо прошу извиниться перед девушкой. Пока прошу.

Диана обернулась. Сжала веточку с такой силой, что та едва не затрещала. Виктор на нее не смотрел, и уже этим происходящее ей не нравилось.

Не дожидаясь ледяной бури, она потянула Северова за рукав. Хотя рыночный грубиян и так, кажется, не захотел связываться. Пробормотал что-то и отвернулся, принявшись переставлять итак стоящий ровно товар.

— Что ты здесь делаешь? — Диана сделала шаг назад, обращая на себя внимание. Выхватывая мельком детали: снег на порядком отросших за полгода волосах, раскрасневшиеся щеки. Неужели, бежал? Ловя взгляд. Зная, как это опасно отвести свой — равносильно поражению. Ведь против его — ледяного — сложно выстоять.

— Елку покупаю.

Диана застыла в нерешительности. И нет ни одного толкового объяснения, почему сердце забилось так отчаянно. У нее не вышло сбежать. Снова. Впрочем это не первая попытка, что не увенчалась успехом.

— И зачем она тебе?

— Тебе.

Они замерли посреди торгового ряда. Не двигаясь, как будто ожидая, кто сдастся первым.

— Ты же терпеть не можешь всю эту безвкусицу и мишуру, — произнесла Диана, совершенно точно возвращая услышанные недавно слова.

— Очевидно, — медленно ответил Северов.

— И все же?

— Взгляды меняются.

Тень улыбки коснулась идеальных губ. И захотелось сделать с этими губами что-то жестокое и противозаконное. Потому что в памяти все еще алели его доводы о том, что праздничные хлопоты — не более, чем глупости. «Мишура».

— Подбросить? Тебя, с твоей елкой?

Диана понимала, что это по детски глупо дуться с напускным недовольством, но уступать так быстро никогда не было в ее характере. Впрочем, как и в его.

— Шел следом за мной? — произнесла она стыло как промозглый декабрь на темной улице. Подняв воротник, спрятала нос в складках шарфа, и только сейчас поняла, что убегая из дома, сорвала с вешалки его собственный. И почему-то с облегчением выдохнула, прикрыв на секунду глаза.

— С тобой нельзя иначе, — ответил Виктор совершенно спокойно.

Она еще помнила, как он назвал ее «занозой».

Хотелось сказать так много. Высказать. Выпалить. Доказать, что Вселенная тоже промахивается, сводя вместе таких до безобразия разных людей. Несовместимых! Но Диана одернула себя, заранее зная ответ.

«Наша жизнь в наших руках, Диана. И только тебе решать, что делать с ней». — И еще много возвышенно-глубокого, ибо кто из них мастер зубы заговаривать еще можно поспорить.

Это лишь по началу хорошо работает — ссоры заговаривать, зацеловывать и снова задвинув все непонимания в стол, рисовать губами «долго и счастливо». Потом случается какая-то «елка» и все летит в тартарары.

Кто-то в соседнем ряду включил музыку. Будто старый кассетный магнитофон. А может вообще пластинки, потому что мелодию так тянуло, словно время поймало ее за невидимый хвост.

— Кот просил передать, что скучает, — произнес Северов.

— Его кошачье величество переживет.

— Нет, — закусив губу, ответил, подходя ближе, выискивая лазейки в и так распахнутой настежь душе. — Не сможет.

— Думаешь? — уже ни разу не уверенно.

— Знаю.

Выдыхая волнующее, горячее, совсем близко, в знак капитуляции:

— Замерзла? — обманчивое наваждение, которому так захотелось поддаться.

Северов расстегнул пальто: — Идем, — заключив в кольцо рук, так привычно сомкнувшихся вокруг хрупкого по сравнению с его тела.

И ругаться расхотелось.

Ее замерзшие пальцы сжимали борта мужского пальто и нежность рассыпалась внутри в виде нетающих снежинок. В конце концов не зря ведь она Северова — им там самое место.

А потом с покрасневших губ Севера сорвался шепот:

— Моя мать любила живые ели.

Диана притихла, кажется даже не вдыхая, боясь спугнуть мягкую, словно на кошачьих лапах ступающую искренность.

— Я не люблю запах, — произнес Виктор едва слышно. — Сейчас не люблю. Он наполнял весь дом, принося атмосферу праздника. А потом мы доставали с чердака коробки с игрушками, расставляя их перед камином, долго спорили, выбирая цвет. Словно ритуал. Пока были живы конечно же.

«Пока были живы»…

Он не сказал кто, но больше слова и не требовались.

— Не люблю я его…

Голос ровный, не дрогнувший. Даже если на сердце раны, на них давно наложены заплатки. Диана знала, у каждого за замками свои секреты. А Виктор хранит их под десятками ледяных масок, созданных так искусно, что не всегда удается разглядеть, надета ли.

— Знаешь, — прошептала она куда-то в кашемировый ворот. — Не нужна мне эта елка. — И случившееся в миг показалось до абсурдности глупым и незначимым. — Может вообще улетим отсюда? Туда, где сейчас лето… и ну его этот новый год…

— Да брось, останемся.

Она опустила руку на его рубашку, туда где так быстро билось сердце. Как и ее.

Сама не понимая, в какой момент из заносчивой занозы вдруг превратилась в дирижера его неровного пульса. И объяснить бы не смогла. Лишь подумала, что ошибалась. Вселенная не промахивается. А может, Виктор прав — и мы сами и есть Вселенная — череда ежедневных решений.

Приподняв голову, она смотрела в как снег запутывается в светлых ресницах. Читая в ответном взгляде все, что сама не решалась произнести.

«Прости».

«Я люблю тебя».

«Все еще и всегда».

По его лицу скользнула едва уловимая улыбка. И Диана не сдержала свою, в совершенном порыве коснувшись мужских губ. На кончиках которых блестели искорки снега и немного ее личного безумия. А потом поцеловала.

И снег казался почти сладким. И вселенные схлопнулись. И продавец у чьего прилавка они невольно застыли, не гнал прочь.

И были пустые улицы. И смех. И замерзшие пальцы, держащие его, длинные.

И губы, важные слова повторяющие. Искусанные, покрасневшие, цепляющиеся за воротник рубашки и оголенные ключицы, где небо рассыпало родинки-звезды.

И дом. И стеклянное небо. Уже их общее. За морозными стеклами крыши, на которую падал снег.

А утром, спускаясь по лестнице, Диана так и застыла, ойкнув, вдохнув наполнивший квартиру аромат.

— Елка? — запнулась она.

Елка.

Огромная, еще совершенно пустая, нежная. Не сложно представить, как красиво она заблестит огнями.

И Виктор прошептал, обняв со спины свою занозу:

— Пора заводить новые традиции.