«Новогодняя страсть.»

. . .

– Хо... – сорвалось с губ младшего как молитва и как просьба одновременно.

– Я знаю, – ответил Минхо, его голос звучал низко и глухо, полный понимания и той же всепоглощающей жажды. Его пальцы ловко расстегнули пуговицы на брюках Яна, и руки старшего наконец коснулась кожи, заставив обоих содрогнуться от разряда чистого желания. – Я знаю, что ты хочешь. И я дам тебе это. Заполню тебя собой так, что ты забудешь, где заканчиваешься ты и начинаюсь я.

Лёгкий стыдливый румянец, словно утренняя заря, разлился по скулам Чонина, окрашивая перламутровую кожу в нежные переливы розового. Это было уязвимо и прекрасно – это мимолётное смущение, вспыхивавшее каждый раз на пороге наивысшей близости, когда иллюзии и намёки растворялись, уступая место честной, обнажённой реальности.

– Сладость моя, ты снова… – голос Минхо прозвучал непривычно мягко, почти умилённо, наполненный бездонной нежностью. Он притянул Яна ближе, и их тела, горячие и возбуждённые, соприкоснулись от этого прикосновения Чонин вздрогнул, почувствовав, как по его спине пробежала мелкая дрожь.

Минхо не стал торопить. Его тёмный, изучающий взгляд скользнул по лицу партнёра, поймал это милое, смущённое избегание глаз, и в ответ на эту невинность его собственная ладонь плавно обхватила два их возбужденных члена. Кожа к коже, пульсация к пульсации. Движение его руки было медленным, почти ленивым, но невероятно точным, создавая тёплое, влажное трение, от которого у них перехватило дыхание.

– Чш-ш! – резкий, шипящий звук вырвался у младшего, больше похожий на защитный рык котёнка. Он дёрнулся, пытаясь отстраниться, но сильные руки на его бёдрах удержали его на месте. – Я не стесняюсь!

Это было похоже на заклинание, на попытку убедить в первую очередь самого себя. И, будто бросая вызов и собственному смущению, и снисходительной нежности старшего, Чонин резко приподнялся и опустился выше, на его бёдра. Новое положение было одновременно вызовом и полной капитуляцией. Он почувствовал, как твёрдый, горячий член Минхо упрямо упирается ему в ложбинку между ягодиц, обещая, напоминая, требуя.

– Сука… – прошептал Ян, и в этом слове не было грубости, а лишь сдавленное признание во власти этого момента, этой всепоглощающей жажды, которая оказалась сильнее любого стеснения.

Он замер на мгновение, его ресницы, влажные от нахлынувших ощущений, опустились. Глубокий, дрожащий вдох наполнил его лёгкие. Затем, с грацией, сочетающей в себе и решимость, и предельную нежность, он слегка приподнялся на коленях. Одна его рука опустилась между их тел, пальцы нашли, осторожно обхватили и направили. Головка, горячая и нежная, мягко уступила под его наведением, коснувшись входа.

Они не стал медлить, не стали тянуть с мучительной нежностью. Время было их врагом, тикающим в такт секундной стрелке где-то на стене. Его движение было одним, плавным, уверенным и неумолимым, погружающим их обоих в водоворот ощущений, где не было ни прошлого, ни будущего. Только настоящее. Только жар, плотность, глубина и звенящая тишина комнаты, нарушаемая сдавленными вздохами и глухими, ритмичными звуками.

– Ах.. Хо!.

Брюнет впился пальцами в мощные плечи Минхо, его тело выгибалось навстречу каждому толчку. В полумраке, они создавали свою собственную вселенную – тесную, горячую, совершенную. Взгляд Минхо, прикованный к лицу Чонина, был сосредоточенным и нежным даже в этой животной страсти, будто он читал в его гладах целую поэму.

– Посмотри на меня, – просил он шепотом, и Ян открыл глаза, которые уже затуманивались. – Вот так. Только на меня.

И они падали вместе в эту бездну, теряя счет времени, где минуты растягивались в вечность, а вечность сжималась в один восхитительный миг.

Далекие крики «ура» и первый удар курантов были для них лишь приглушенным эхом другого мира. Их Новый год начался здесь – в сплетении тел, в срощенности дыхания, в точке, где два сердца бились в одном, лихорадочном ритме.