Новогодний ивент Рим.И.

Какой аромат может встретиться персонажу на празднике? Как он связан с прошлым персонажа? Это радостные или горькие воспоминания?

- Вы про январские календы? Много что было в эти праздники... От сенаторов, присяги, до простого людского праздника.. - мужчина прикрыл глаза, будто не замечая никого боле и погружаясь в собственный мирок воспоминаний. Его больше нет номинально, хоть формально он всё ещё сидит в аудиторском зале.

Воспоминаний теплых, пряных и сладких, как мульсум, или же терпких, как запахи омелы и дым ладана, а может.. пахнущих железом копий легионеров, дающих императору клятву, или как спёртый смрад дворцовых интриг? Кто разберёт поток его хаотичных всполохов прожитого. Переполненная библиотека его мыслей. 

Январские календы. Сколько же смешанных в едино нервных и странных эмоций и чувств, как трепещущий живой клубок в груди, рвущийся тщетно через белые дуги рёбер птицей. Мужчина бродил в сопровождении рыжей гончей, поденгу, по длинным заковыристым римским улочкам без цели, то заходя в бедные районы, то выходя ближе к центру. Можно было это понять даже с закрытыми глазами — ароматы разительно отличались. Душащий пот снующих плебеев и рабов, а так же душок от их немытых шерстяных шкур, отвратительный конский и прочих животинок навоз, но его перебивал дым из очагов и это спасало, а когда с публичных жаровен подует ветерок, насыщенный приятным оттенком жареного сыра, колбасок, лепёшек, прочей их скудной пищей. Мимо храма ступал, в нос сразу ударял ладан, сожжённое вино, зерно и мясо тех животных, которых приносили в жертву. Гончая больше жалась к хозяину от обилия информации на охоте. Она больше приспособлен к охоте в лесах, чем светской прогулке в городе. А Римской империи было скучно одному совершать ежегодный променад среди римского народа. Никакого принуждения, чистый личный интерес.

- Август, ко мне, - бурчал империя, когда пёс слишком увлекался мясом, выставленным на продажу.

Верный Август всегда, для вида недовольно тявкнув, возвращался к хозяину. И приятно и невероятно тяжело, когда от тебя кто-то зависит. Обоюдоострый меч без рукояти, со сплошным лезвием. 

Дунуло чем-то приторно-сладким с прилавка.. И этот аромат мужчина навсегда оставит в памяти, ассоциируя его с самым тревожно-нежным моментом жизни. Финики. Сушёные. 

То было к концу второго века нашей эры, его любимое время. Когда он ещё сравнительно молод, территории простираются до горизонта и дальше, море по колено, а конец, кажется, ещё совсем далеко.

Но конкретно финики принадлежали только одному ритуалу. Горько-нежно вспоминать его теперь. Глоток неразбавленного вина, обжигающего горло нещадно, дарующий ощущение запретного и ядовито-блаженного наслаждения.

Загородная императорская вилла, снующие туда-сюда слуги, отец, глава дома, в городе копошится как муравка с сенаторами и другими мелкими государственными делами, а само воплощение вызвался приглядеть за сыном оного, пока в эти недели подводятся нудные итоги. Юный Антонин, которому стукнуло уже восемнадцать лет отроду. Последний выживший сын, как назидание о бренности существования человеческого. Римский видел, как юношу подчиняли жесточайшей дисциплине, всё свободное время отдавали учению или приобщению к re publica, если не брали с собой в кровавые походы, растачивая самое беззаботное время в жизни. Особенно болело сердце у ещё не совсем очерствевшего и ожесточённого жизнью империи тогда, когда Марк срывал на отпрыска свой гнев, который всё не получалось приструнить должно. Это аукнется круговоротом жестокости и реками сока человеческого, замаранными по локоть руках им. 

Но это потом. Сейчас Луций - забитый юноша, светлая душа которого будет ранена, а рана загноится медленно и неотвратимо. А Римская империя, кажется, единственный, кто шествует рядом и ведёт непринуждённые разговоры с младым Аврелием просто потому, что ему нравится, а не для получения расположения наследника. 

И тот ласковый день. Январские календы. Когда весь цивилизованный мир праздновал, провожал прошлые несчастья и надеялся встретить хотя бы в новом году больше светлых мгновений. Римские жители дарили друг другу презенты, чтобы забыть все прошлые недомолвки и обиды, а встречали друг друга обязательно улыбками, поцелуями и прочими выражениями наидобрейших намерений. 

Империя важно шёл по коридорам, щенок гончей цеплялся за его алый плащ. Его грозная огромная фигура выглядела ещё больше на фоне тени тщедушного курьера.

- Но... Марк Аврелий... просил передать письмо... Говорил, чтобы вы тут же...

- Катись отсюда к Сцилле и пусть пятки сверкают, передай Марку, что я наслушался этих итогов за битую сотню лет. Пусть Рим сидит в этой сенатской терме, он там сколько не появлялся? Я только недавно с кампании вернулся, побудь в моей шкуре, погуляй в лесу, кишащим варварами и только тогда что-то говори! Я тебе битую сотню раз сказал, что эти календы я отдыхаю! - мужчина не любил, когда его планы рушатся. Но, увидев, как слуга ещё больше сжался и сглотнул, Империя тяжело вздохнул. - Я понимаю, у тебя работа. Но я уже наработался. Если кто-то что-то задумает тебе сделать за мой же ответ, я выступлю твоим покровителем. Теперь иди. Ты просто уже десятый за день. 

Мужчина прижал непрочитанное послание от императора к узкой худой груди и ринулся прочь. Злость Римского понятна, но его милость к случайному слуге его ошеломила. До него медленно доходило, что у военного свои понятия о справедливости. 

- Сулла, не тереби мой плащ... - воплощение с невероятной нежностью для его израненных белыми рубцами широких ладоней поднял щеночка, держа его у груди бережно. 

Толстые мягкие когти рыжего цеплялись за тогу, а острые тонкие клычки пытались куснуть локон отросших пшеничных выгоревших в походе волос. Шикай, не шикай, а гончая не унималась. Он впервые брал такую породу, изящную и быструю, ведь обычно ему служили мощные огромные молоссы. А поденгу видел только со стороны. Он аккуратно сунул его в тунику, пряча. Щенок пискнул, но спокойно устроился у сильной груди, изредка пытаясь высунуть морду.

Империя бесцеремонно завалился в комнату Луция Аврелия. Юноша резко поднял голову от какого-то философского трактата, что его рукой упорно переписывался с одной целью — чтобы он назубок выучил всю эту мешанину заумных мыслей. На секунду в тёмных глазах отразилась тревога, но узнав единственного друга туманными от монотонной долгой работы взглядом, они тут же заискрились теплом. 

- Ах, это ты... - наследник устало улыбнулся, положив на стол стилус.

- Да, я. Отложил быстро это собачье дерьмо и... - слова Римского прервал подавленный смешок юнца, который последовал совету. - и давай отпразднуем эти календы как подобает!

- А отец? - хоть Луций уже всеми руками и ногами за, дух наказания за развлечения был всегда за спиной. 

- Мы никому не скажем. Незачем им знать. Ты же не проболтаешься? - мужчина тепло улыбнулся.

- Конечно! - он уже вставал со стула, ещё немного неловкий и незнающий, куда деться.

Империя приземлился на диванчик, осторожничая с щенком в складках тоги, Аврелий младший присел рядом, ожидая с нервно-приятным предвкушением от воплощения указаний. 

Но указаний не последовало. Вместо того мужчина достал сначала ароматные сладкие финики, от чего наследник ахнул, глядя на запретный плод.

- Это же.. Гедонисти... - начал было тот, но его резко, но незло прервал Римская Империя.

- Цыц. Без возражений! 

А потом щенок. Глаза Коммода загорелись отчаянным счастьем. Он перевёл неверящий в свою радостную долю взгляд на друга, но тот лишь кивнул, пока на лице со свежим шрамом через бровь не расплывалась широчайшая солнечная довольная улыбка.

- Я его Суллой назвал. Будет твоим. 

- А отец?.. - но Луций уже прижал похожего на кузнечика щенка к груди и он доверчиво тыкался мокрым носом в его щёку и пытался лизнуть.

- А я скажу, что это мой. Так-то он твой, но мы же никому не скажем, чтобы с малюткой Суллой ничего плохого не случилось?

Понимая важность такой тайны и что ради него Империя был готов приврать отцу, юноша отважно кивнул, пока в гуди что-то отчаянно теплело.

- Я даже не знаю, как отблагодарить... - робко залепетал наследник.

- Давай без глупостей, Луций. Просто будь счастлив. 

Тот, притихший, вдруг всхлипнул. Но быстро взял себя в руки и, утерев нос, потянулся медленно к финикам, все ещё ревностно держа гончую у сердца. Его длинные ресницы затрепетали, он издал довольное мычание, лишь сладость коснулась его языка. Чудесно.. В комнате витал аромат восточного деликатеса, а Империя и её будущий император делили их, причём старший всё смотрел, чтобы юноша брал больше его. Он-то легко раздобудет ещё, а младший Аврелий вряд ли. Как будто делился амброзией. А Коммод с каждой минутой разговора становился всё свободней. Скоро он уже не пытался сдерживать смех, не пытался скрыть искры озорства в бездне глаз, на губах широкую улыбку, не останавливал бег мыслей, отвечая на каждую шутку своей. 

- А давай погадаем? На будущее? - Римский рассмеялся, уже стоя рядом с полкой, где стояли в ряд книги Энеиды.

Юноша отпустил, наконец, щенка и тот, фырча и виляя всем задом, понёсся по покоям кругами. Луций захлопал в ладоши, поддерживая мысль друга.

- Сначала ты мне! Я задаю вопрос... Хм... - он театрально задумался, - Какой будет моя любовь! 

Мужчина рассмеялся глухо, покачав головой.

- Число от одного до двенадцати...

- Семь!

- Хмм... теперь от одного, до восемь сотен и семнадцати. - зашелестели страницы.

- А давай шестьдесят восемь!

Снова шелест, тихий шёпот мужчины, который отсчитывал строки.

- Итак.. «Вмиг прорицатель изрек: «Я зрю иноземного мужа...» - Римская империя поднял хитрый взгляд и рассмеялся, ничего не говоря, а юноша подхватил его заливистым переливом. 

Что-то в груди так яростно, как птичка в клетке, забилось с яркой силой, заставляя ощущать, будто по венам и артериям пошёл настоящий кипяток. И к щекам, кажется, прилило... 

Он поднялся с дивана, доедая последний финик и подошёл к книгам, чтобы взять уже на себя роль Сивиллы. Мужчина, чтобы не подглядывать, отошёл к окну, сложив руки на груди. 

- Итак... Вопрос заключается в том, что меня ждёт. Книга восьмая!

- Сейчас.. до семисот тридцати!

- Пять сотен тридцать семь.

Коммод, ещё улыбающийся радостно от забавы, внезапно застыл. Улыбка не сходила, но его пронзила ледяная дрожь, будто кто-то резко облил водой. 

«Горе! Сколько смертей ожидает несчастных лаврентцев!»

Слишком ужасные строки для такого хорошего дня. Этот мужчина с горячим золотом в глазницах вместо строгости родного отца, был ему дороже власти. Кто ещё встанет горой между ним и давящей лавиной ответственности и убогих бесконечных трактатов сгнивших давно непонятных ему философов? Может, они и пишут что-то дельное, но это настолько осточертело, что Луция уже тошнило. А он.. он не просто помогал сбегать в сад для того, чтобы поиграть на деревянных мечах, он был тем, кем из-за своей философии не стал Аврелий старший. Близким.

Он быстро сориентировался, сказав строчку выше. 

- «Помощь нам будет дана.» Хорошее... - но неприятный тягучий привкус мрачного предсказания ещё отравлял его радость. - Я тоже хочу. А что ждёт меня?

Империя уловил тонкую перемену настроения, заметив дрогнувшие в тревоге глаза, но ничего не сказал, не хотел разрушить хрупкую идиллию мирного совместного времяпрепровождения.

- Книга одиннадцать.. Строку пятьдесят девятую. - Коммод уселся обратно на диванчик, поймав Суллу и поглаживая его спинку нежно.

Ах, воля судьбы.

«Юношу так оплакал герой, и поднять повелел он \ На плечи прах и от \ всех отрядов тысячу выбрал \ Лучших мужей, чтоб они проводили тело с почетом» 

Римская империя тихо, незаметно сглотнул. Прощание с прекрасным Паллантом...Его глаза сновали туда-сюда, в поисках более... Позитивной строчки. Но они натыкались только на похороны. На смерть. На правду. Он не хотел даже вспоминать, что люди смертны, глядя на юношу. Судорожно он цеплялся за строчки, чувствуя, как подступает к горлу страх. Страх... Такого не испытывал он в варварских лесах! Мужчина, проживший сотню лет, прошедший через ещё большее количество битв, боялся подвести доверчивые большие милые ему глаза... Эти две бесконечные ночи, открытые широко, смотрящие на него с такой же бездонной жаждой. Подвести их — преступление. А он подвёл... Нет, ещё рано. Он давно поклялся защищать его всеми своими силами. Того, первого, единственного, кто видел в нём не жалкого сосунка, «добившего» Республику, не тупоголового легионера, которому лишь бы вступить в какую бесполезную бойню, не инструмент, по которому видно общее состояние и настроения масс римского населения, а просто его. Воплощение без настоящего имени. Но со своим характером, чаяниями, мыслями. Это казалось ему невозможным чудом, что он сначала удивлялся. А потом сам сдался на милость детским играм на заднем дворе, скрытной контрабанде сладостей, тихим рассказам сказок на ночь и главное... Они оба никогда не забудут, как Империя во время вспышек гнева Марка начинал играть в прятки с мальчишкой. «Я считаю до двадцати, а ты прячешься, понял? Не выходи, пока сам не найду!»

- Империя моя, ты не понимаешь мой почерк? - юноша рассмеялся. - А как дальше будем, когда я стану императором?

И как сказать такое предсказание в эти глаза?

- «Тонким утком золотым распещрив тяжелые ткани...». Богатым будешь, Луций. - он неловко улыбнулся, отставляя книгу на полку и садясь рядом. - Ничего, возьмём и заведём писца. А то, представь, что будет, если кто не поймёт? В Африке начнётся кошмар. 

Но горький осадок остался, оставшись на языке с привкусом фиников и витающим их приятным флёром в покоях и сердце мужчины. А пророчество сбудется. Но это уже другой рассказ из жизни неприкаянного императора и его отчаянной Империи. 

И не прощаясь в самый последний раз –

Возвращайся ко мне.