Две Роксаны

Автор: Оксана Санжарова

«Сирано де Бержерак», МХТ им. А. П. Чехова.

Спектакль Сирано де Бержерак в МХТ наша маленькая банда наблюдает буквально с первых шагов на публике — со второго спектакля — и относимся к нему с нежностью невозможной. Мы следили, как спектакль взрослеет, стряхивает лишнее, выстраивает идеальный рисунок. На втором осеннем показе нам показалось, что он уже «обкатался» до стадии бриллианта — и тут в спектакле случились разом два ввода — новые д’Артаньян и Роксана.

Про д’Артаньяна я скажу чуть позже — роль заметная, но не главная, сильно характер спектакля не ломающая, а вот новая Роксана (Аня Чиповская) изменила практически все.

Можно сказать, что с ней у спектакля — который очень юн — сломался голос, он из мальчишки превращается в молодого мужчину.

«Сирано» с Роксаной-Паулиной Андреевой от критиков нередко прилетало из-за отсутствия «химии» между Роксаной и Сирано. Но о какой «химии» (это всё-таки определение взаимного влечения) там может идти речь, если Роксана (следуя Ростану, никаких выдумок) в Сирано видит только кузена, приятеля детских игр, человека, который может обеспечить безопасность ее возможному любовнику, почтальона, снова защитника и няньку и, наконец-то, свою «субботнюю газету». Ростан не называет нам возраст своих героев на момент начала пьесы (но мы знаем возраст реального Савиньена Сирано — 20-21 год), но рядом с Роксаной-Андреевой Сирано ощущается младшим братом.

Мальчиком, который обожает красивую старшую девочку с тех лет, когда она носила короткие юбочки, помнит любую мелочь и, возможно, даже ещё хранит «локон» из кукурузы, который она ему подарила как своему «верному рыцарю». Она же помнит, в основном, то, что он вечно дрался на тростниковых шпагах и приходил в царапинах. Ее отношение к нему — ровное дружелюбие, прохладная нежность. Игра Андреевой в целом прохладная, что опять же полностью соответствует пьесе — «о как она свежа, я б простудился насмерть», «Диана стройная, на смертоносный веер сменившая игрушечный колчан». Роксана-Андреева — высокая, мальчишески стройная, убедительно фехтующая, прорывающаяся к любимому через войну — действительно Диана — богиня-девственница, богиня-охотница, богиня-Луна — юная, опасная и недосягаемая.

Рядом с ней Сирано либо замирает, либо откатывается в детство, снова превращаясь во влюбленного мальчика рядом с недосягаемой девочкой. Эта прохлада — часть ее очарования, заставляющая мужчин желать именно ее — как нечто совершенно недоступное.

Ее гипотетический роман с Сирано (ну вот это многими любимое «а если бы он признался, а если бы его не убили») невозможен не потому, что они кузены, и не потому, что у него нос, а потому, что конкретно в тандеме Чурсин-Андреева она всегда останется Прекрасной дамой, а он — Рыцарем. А с Прекрасными дамами не спят, им поклоняются.

А ещё Роксана Андреевой воспринимается удивительно цельной (да, можно поехидничать «как статуя из одного куска мрамора»). Ее верность умершему не ощущается жертвой, она для нее органична — не любит никого, потом любит Кристиана, потом почти умирает вместе с ним, и живет в ровной стадии полусмерти, не размениваясь после ни на любую новую любовь, ни на ненависть (к де Гишу). Когда обман раскрывается, в ней ни на секунду не появляется надежда — ее хватает лишь на вспышку гнева, который быстро сменяется печалью и опустошенностью.

Роксана Ани Чиповской — совсем другая. Вообще другая. Целиком другая — и дело не в росте, или очень женственной фигуре. Прежде всего, она горячая, вспыхивающая, так что Диана-Луна-неприступность остается лишь в тексте Ростана и в моменте, когда она стреляет в Сирано из воображаемого лука. Она абсолютная девочка с постоянным кокетством не только с тем, кто ей нравится, а просто со всем окружающим миром.

Если Роксана-Андреева очень хороша в покое (причем это покой крупной кошки, которая может внезапно прыгнуть), Роксана-Чиповская прекрасна в своей подвижности. Она пританцовывает, притопывает, встряхивает волосами, создавая ощущение постоянной трепещущей жизни — птица, бабочка. Даже в сцене на стене, когда, казалось бы, замерло всё, она покачивает ножкой. Если Роксана-Андреева была старшей, то Роксана-Чиповская — несомненно младшая кузина. Девочка, которой нравилось играть со старшим братом, которая дарила свой «кукурузный локон» с комической серьезностью, которая в детстве, возможно, была немного влюблена в кузена, и общается с ним с привычной непринужденностью. Она не богиня, и поэтому ее можно дружески толкать и получить от нее подзатыльник.

Можно подсматривать, как она переодевается (что, бросив спор, с удивительной синхронностью и проделывают Сирано и Кристиан «под балконом» — вещь, абсолютно невозможная с Роксаной-Андреевой, потому что из легенды об Актеоне все знают, что бывает, когда смертные подсматривают за Дианой). 

Можно самому, стоя на стене, погладить ее лицо (Роксана-Андреева сама находила свисающую руку Сирано и прижималась к ней лицом).

Ее можно желать и надеяться добиться. Собственно, это удивительный случай Роксаны с которой у Сирано и впрямь могла бы случиться счастливая любовь (через пятнадцать лет) если бы его не убили — просто потому, что узнав авторство писем, Роксана-Чиповская единым взмахом вычеркивает Кристиана из памяти — и теперь согласна жить, да, вот с этим, черт бы его побрал, «верным другом», иди же сюда, дурак такой, мы наконец-то будем целоваться… Как умираешь? Ну что ж такое-то, ну это невыносимо!

Общий рисунок линии любви из-за всего этого меняется невероятно. Сирано, застывший в безнадежной страсти к Прекрасной даме — потрясает, Сирано, любящий живую (и прекрасную, но в целом, достижимую женщину) вызывает мучительное сострадание и желание свести его со сцены, сказав «ну, слушай, Роксана не одна, пойдем я тебе супа налью. Стихи почитаешь. Да нормальный у тебя нос». И нет, это желание вызывает персонаж, а не актер.

Одним словом, обе Роксаны прекрасны, обе убедительны, когда в них влюблены все — просто они очень разные и спектакль теперь — два немного разных спектакля.

Но в сцене «под балконом» я пока скучаю по пластике Роксаны-Андреевой, которая лежала на стене в своей белой пижаме, вскинув голову, как восхитительный сфинкс, как юная белая львица, а после, слушая признание Сирано, медленно-медленно перетекала к его ногам, меняя позу почти неощутимо — и прижимается лицом к свисающей руке.

Ну и в конце вернусь к д’Артаньяну. О-о, как мы страдали из-за замены. Николай Романов — великолепный д’Артаньян, сделавший довольно картонный комический образ «усы, шляпа, нетрезвая походка и «канальятысячачертей!» занятным, живым и почти очаровательным.

И он был прекрасен, как один из голосов спектакля — зонги «Меня никто здесь не переживёт», «Как уродливо всё и красиво» и «Начинайте стрелять» идеально звучали именно его голосом.

По той версии зонгов мы продолжаем скучать, но собственный характер у нового д’Артаньяна, к счастью, появился. Д’Артаньян Дмитрия Сумина ещё более нетрезв и нелеп, рядом с ним неизменное «а, это д’Артаньян, один из мушкетеров, тех самых, знаменитых...» звучит уже как анекдотное «а, это неуловимый Джо». 

Его комичность материальна — он снижает пафос выхода на бой «на сто человек», пытаясь пристроиться на подушку Линьера, спотыкаясь и волочась за кистью, он поторапливает разливающую вино Роксану «мне-мне-мне», он неуклюжий, нескладный — и своей конкретностью хорошо вписывающийся в более «земной» рисунок спектакля.

В идеале бы хотелось, чтобы спектаклю удалось жить в двух версиях — строгой и наполненной символами первой и более дурашливой — второй.

Но всегда именно с единственно возможным Сирано.