Ноты

Ненависть к собственной работе это самая разрушающая человеческую личность рутина. Каждый день ты вынужден заставлять себя делать бессмысленные, совершенно противные тебе действия, и что ты получаешь в замен? Да ничего. Деньги не в счёт, ведь они больше никогда не принесут тебе радость. Всё становится монотонной погоней за хоть каким-то откликом за совершённые тобой усилия. Но ты не получишь этого отклика, не в себе, не снаружи.

Фредерик терпеливо ждал и работал без отдыха. Во всём композитор старался услышать новый прекрасный мотив, какое-то движение превратить в звук, изображение преобразовать в партитуры. Всё ради одного - одобрения семьи. Большая часть его финансов уходила как раз на отправку писем, которые, к слову, никто и никогда не прочтет.

И снова он остаётся наедине с пустотой. Как ни старайся, услышать больше не получается. Повсюду лишь голоса...

Навязчивые голоса собственных мыслей, и физические сигналы измотанного тела.

Теперь ты один, против самого себя. Против себя, уничтожающего всё эмоциональное вокруг. Против того, что заставило тебя оглохнуть. Против собственных мыслей, абсолютно противоречивых мыслей.

Ты против собственного физического воплощения. Твоё тело измотано, истощено. Мышцы болят от перенапряжения, суставы постоянно сводит, по ночам не дают спать судороги. И не только они теперь помеха здоровому сну. Ты сам себе хозяин, разумеется. И ты сам выбираешь работу, вместо сна. Ты сам погружаешь себя с головой в ненавистное занятие, только чтобы заглушить поток бесконечной само рефлексии в собственной голове, забывая о времени, и об освещении, разумеется. Ты забываешь о естественных потребностях. Твоя тошнота логична. Твой болезненный серый вид очевиден.

Клавиша. Композитор нажимает ещё раз. Ничего не слышно.

"Ничего не слышно..." - глупо замерев на секунду перед инструментом повторил он вслух. Что-то неприятное давит на виски. Не слышно ничего, кроме самого себя.

В нём тихо вскипает гнев из глубин подсознания, и это кипение уже растекается по венам, опьяняя и лишая рассудка. Резкий грохот от упавшей с дополнительным усилием крышки пианино раздаётся эхом по всему помещению. Он не слышит даже этого. Слышно только голоса собственного разума.

Костлявые пальцы с отчаянием вонзаются в скальп, едва ли не разрывая кожу, в попытке добраться до корня проблемы, в глубины своего подсознания. Сердцебиение учащается. Дыхание становится неровным, глубоким и быстрым. Злость вытекает вместе со слезами, выбираясь наружу здесь и сейчас.

Руки отнимаются от напряжения, безвольно опускаются вниз. По венам вновь течет что-то горячее, животное, пальцы сводит снова и снова, едва ли не ломая их. Напряжение изливается на содержимое комнаты, яростно и агрессивно. Ноты летят на пол, раздражая своим медленным падением ещё больше, закатывая новую волну дикого гнева.

Ему это не свойственно. Аристократ ведь. Отец пристыдил бы.

В голове всплывает надменный и циничный отцовский голос. Становится тошно, мерзко. Стеклянная ваза с рыжими, совершенно не вписывающимися в интерьер лилиями, летит на пол, разбиваясь вдребезги, разливая воду на ковер, бумагу, и обувь. Стекло разлетелось по всему тесному помещению.

Момент трезвости наступил неожиданно, ровно так же неожиданно, как звук разбитого стекла об пол.

Наконец-то он почувствовал этот момент, ощутил этот звук. Слышать и слушать себя... Вынужден, ведь больше ничего не слышно. И так было с самого начала.