Not Like Other Girls: эссе о грустных девочках

Я всегда была грустной девочкой. До того как изобрели Tumblr, Лану Дель Рей и меланхоличные статусы ВКонтакте, я со смехом рассказывала лучшей подружке по телефону, что плачу каждый день. После того как изобрели Tumblr, Лану Дель Рей и меланхоличные статусы ВКонтакте, я рассказывала об этом уже нескольким сотням подписчиков.

Мне было грустно, потому что надо мной издевались в школе. Потому что я толстая. Потому что мальчики на физкультуре шлепали нас по попе, и у каждой попа реагировала на вторжение по-своему: у кого-то упруго пружинила, у кого-то расходилась мелкой рябью. Моим одноклассницам, кстати, от этого грустно не было. Я помню их постоянно веселыми и смеющимися. Думаю, сейчас они посмеялись бы над тем, что я феминистка.

Моя лучшая подружка смеялась меньше других, хотя дружила и с хохотушками, и со мной. Я ужасно гордилась нашей дружбой, когда смотрела в ее серьезные, задумчивые глаза. Конечно, она тоже смеялась, но в основном над ухажерами — им в лицо. А не вместе с ними над собой. Я думала, она особенная. Сейчас она единственная феминистка кроме меня из нашей параллели. Выстраивает, наверное, здоровые отношения где-то в Новой Зеландии. Туда она улетела после девятого класса, оставив меня с пустой строкой, в которую я ввожу: «Я плачу каждый день».

Американская психологиня Мэри Пайфер писала, что все девочки умирают в пятнадцать. Я бы этого не узнала, если бы не умерла в пятнадцать и не написала бы об этом на Tumblr, где такая же грустная девочка, как и я, однажды поделилась цитатой из книги Пайфер в блоге. Книга называлась «Воскрешая Офелию: спасение личности девочек-подростков». Мне это название понравилось, я люблю красивые метафоры. Сейчас я вспоминаю, что на самом деле увидела эту цитату, когда вбила в поиск „Opheliac“ — название альбома любимой мной тогда певицы Эмили Отем. Эмили пела о биполярном расстройстве, бывшем-абьюзере и каком-то мудаке, который изнасиловал ее в шесть лет. Оказалось, все грустные девочки любят красивые метафоры.

Мэри Пайфер говорит, что Офелия сделала то, что сделала, не потому, что была истеричкой с расшатанными нервами. А потому, что вкрашилась в газлайтера и абьюзера, который убил ее отца и сейчас, наверное, был бы фанатом «Бойцовского клуба» и Мака Демарко. А грустные девочки умирают не сами по себе, а потому что их убивают. Противоречивыми требованиями, скрупулезной объективацией и неприятием здорового девичьего любопытства. Ну, мы все знаем вот эти фразочки типа: «Не лазай по деревьям, а то порвешь платьишко». Или фразочки типа: «Ты жирная ха-ха-ха». Мэри Пайфер говорит: это плохие патриархальные фразочки, и девочкам грустно из-за них. Проблема в том, что когда ты слышишь их в пятнадцать лет, ты не знаешь, что это плохие патриархальные фразочки. Ты блюешь в унитаз, потому что журнал «Космополитан» сказал, что весить больше пятидесяти килограмм нельзя.

Другая история, когда ты узнаешь, что это плохие патриархальные фразочки. Тогда ты уже не просто грустная девочка. Ты Грустная Девочка.

Тебе начинает казаться, что ты что-то знаешь. Возможно, это знаешь только ты и еще несколько мертвых грустных девочек с печатными машинками. «Хватит уже этой pick me energy! — слышу вашу мольбу. — Ты типа не такая, как остальные девчонки?» Ну да, а какие еще есть утешения у грустной девочки? Только думать, что раз ты не всегда хочешь просыпаться по утрам и любишь мужчин, которые не любят тебя, то ты уже Сильвия Плат.

Сильвия, кстати, была очень-очень грустной. Она влюбилась в мужчину, который был настолько плох, что она сравнивала его одновременно и со своим отцом, и с эсэсовцем. В одном из своих стихотворений она писала, что поглощает мужчин, как воздух. На деле ее поглотил мужчина, из-за которого она оказалась головой в духовом шкафу, где не было уже ничего — тем более воздуха. Через шесть лет еще одна женщина задохнется в духовке после нескольких лет гражданского брака с этим господином. Ну, зато он классный поэт, гениальный мужчина и заслуженный вдовец.

История грустная, и веселым девочкам и мальчикам вряд ли понравится. Надо же все-таки как-то жить дальше, и если уж выходить из абьюзивных отношений, то с вдохновляющим post break-up альбомом, а не ногами вперед. За смерть в духовке титул «Женщина года Glamour» не дают. Но зато дают кое-что другое — место в холле славы фем-теории, где три поколения студенток и профессорок с daddy issues строчат труды о феминистском наследии Сильвии Плат.

Суть этого наследия описала американская художница Одри Уоллен и назвала свои рассуждения Sad Girl Theory. Теория проста и понятна каждой грустной девочке, которая хоть раз в жизни прочла Вирджинию Вулф: грусть нужно переосмыслить как мощный инструмент женской борьбы и сопротивления. Когда я захлебывалась слезами из-за того, что кто-то в LiveInternet назвал меня жирной, я этого не знала. Я знала, что хочу попасть в мир, где мои одноклассницы смотрят драмы по Николасу Спарксу со своими первыми парнями, звонко хохочут и влезают в размер S в магазине Bershka. Но я не могла. А потом перехотела, потому что поняла, что я просто не такая, как они. И мне стало легче. И я не буду за это извиняться. Хотя иногда, когда я особенно решительная, пьяная и легкая, я иронизирую над собой, а мои подружки-феминистки хихикают в такт. Ха-ха, ну надо же, считали себя какими-то другими, да о таких тупицах феминистки-зумеры снимают тикток за тиктоком! Все это интересно, но есть одно но: феминистка должна быть другой. Она не встраивается, она разрушает, обозначает и причиняет неудобство. И очень много неудобства. Как назойливая муха, которая не дает погрузиться в приятный сладкий сон, она жужжит: «Пока ты спишь, мы умираем». И как и человек, которого она будит, эта муха не очень довольна. Ей уж точно не до смеха. Это довольно грустная муха, и я думаю, что эта грусть — то, что отличает ее от других мух.

Когда нежный редактор Таня Мингалимова представляла свой первый феминистский трек «Оргазм», она сказала: «Треки женщин в основном очень грустные. Мне хотелось сделать трек, под который я бы почувствовала себя суперкрутой». Ничего плохого в этом, конечно, нет, но грустная девочка во мне сразу почуяла неладное. Похожее чувство я испытала тогда, когда одна взрослая женщина сказала мне: «Ты же феминистка, как ты можешь позволять делать себе больно?». Предпосылки здесь две: 1) нельзя быть грустной и суперкрутой одновременно; 2) феминистки не должны страдать, потому что страдание — для виктимных подстилок патриархата, а не для Сильных Женщин. Обе — дерьмовые. И мне трудно понять, как так вышло, учитывая то, что протофеминистки заканчивали свою жизнь в психбольницах (видимо, потому что недостаточно широко улыбались, когда их просили), а один из самых известных феминистских текстов в истории посвящен грусти на грани с депрессией, которую американские домохозяйки заглушали слегка чрезмерными порциями валиума. Понятно, что с грустью в этой культуре что-то не так — она запрещена всем, кроме инди-парней, саундклауд-рэперов и скейтеров. Если ты женщина, то давать голос своей грусти пошло — ты либо ноешь, либо романтизируешь что-то из следующего на выбор: токсичность, виктимность, абьюз.

То, что грусть — удерживаемый предмет роскоши и статуса, доступный не всем, я поняла довольно рано, когда начала читать русскую литературу. Моей любимой книгой была «Война и мир» — я с головой погружалась в старые, доставшиеся от дедушки четыре тома 1945 года издания; в сражения, небо Аустерлица и мысли мужчин в форме. Эти мысли интересовали меня не потому, что они принадлежали мужчинам, а потому, что у женщин их там просто не было. У них не было поводов ни для радости, ни для грусти. Ровное, почти животное спокойствие. Какая ирония: когда Толстой решил создать образ падшей истерички Карениной в назидание суфражисткам, он в итоге создал феминистскую икону, указавшую на несовершенство брачного законодательства, эйджизм и опасность абьюзивных отношений.

Эта история тоже заканчивается не очень хорошо, и вряд ли ее можно включить в список рассказов о вдохновляющих женщинах, которые Смогли. Но уже тогда она зажгла в одной грустной девочке надежду: что если грусть — это привилегия и сила? Что если Настасья Филипповна — не глупая истеричка «легкого поведения», как учили в школьных методичках, но фигура неповиновения, которая предпочла самоубийство (как будто она не понимала, что Рогожин ее убьет) зависанию между Jesus Wannabe, который с чего-то взялся ее спасать, и помешанным абьюзером? Веселым девочкам и мальчикам может показаться, что она сделала неправильный выбор или что этого выбора не было вовсе. А я думаю, что выбор был — и она сделала единственно верный. Потому что грусть и отчаяние — это то, что делает нас агентными, живыми и настоящими. Грусть и отчаяние — это то, что монополистам на меланхолию в девочках очень не нравится.

Вы скажете: «Стоп, хватит, это слишком далеко зашло. Это притянуто за уши!», а я отвечу, что если бы это было не так, важные мужчины с макбуками, печатными машинками и перьями писали бы о нас, грустных девочках, как-то иначе. Но мы читаем внимательно и знаем: они либо не пишут о нас вовсе, либо убивают, сексуализируют и низводят до состояния жалкого тропа, а потом высмеивают свое же творение в мемах про винишко-тян и manic pixie dream girl.

Я никогда не могла понять, почему сумасшедшие и отчаявшиеся женщины в кино выглядят так привлекательно. А потом мне стало предельно ясно: сексуализация — это инструмент, при помощи которого мужчины минимизируют угрозу грустных девочек. Как будто следуя заезженному совету коучей «если хочешь перестать бояться людей, представь их голыми», они раздевают нас, чтобы лишить агентности, которую мы приобрели через наш отказ участвовать в культе ровного, всеобщего патриархального счастья. Они боятся, что наша всепоглощающая грусть, наше несчастье, как проказа, передастся им, и они не смогут жить, как раньше. Фигура феминистки-кайфоломщицы маячит перед их глазами и закрывает им рты, когда они слишком громко хохочут. Они не могут смириться с тем, что больше не выйдет спокойно ранить нас. Потому что идеальная жертва — не та, которая плачет. А та, которая молчит. И когда в очередной раз наше отчаяние покажут через растекшуюся тушь, алую помаду и порванные чулки, мы наденем их, как доспехи, и пойдем причинять несчастье.

Иллюстрация: Мина Милк