Ночь страха

– Куда прёшь, старая? – Гришка, грузный детина в серой спецовке Энскгорсвета хрипло прикрикнул на шустро ковыляющую вдоль по тротуару бабульку с авоськами. – В могилке заждались? Так я могу! – дёрнул дверь поджидающей служебной буханки и угрожающе замахнулся на бабульку потёртой рыжей сумкой с инструментом. 

Бабка обернулась, сверкнула тёмными глазами, махнула рукой, смачно плюнула в сторону Гришки и, сноровисто увернувшись, продолжила свой путь, что-то бормоча. 

“Не к добру это”, – подумал Степаныч, отказывающийся привыкать к вечной хамоватости и задиристости молодого напарника, переучивать которого он ещё по первости пытался.

– Ну вот чего тебе эта бабка? Подождать не мог, пока мимо пройдёт? Добрее к людям надо. Не я тебя – так жизнь этому научит, – повернул голову, а бабки уже и след простыл. Степаныч покачал головой и, понизив голос, договорил в моржовые усы, – или уже…

Смена текла как обычно. Вызовов было немного, в основном пустяковые. Степаныч пытался навязчиво пилить Гришку, но быстро оставил бесплодные попытки. Конец смены был близок, и Гришка, крутя баранку по дороге к последнему вызову, врубил радио:

…Вдвоем мы оказались под полною луной,

В лесу опять раздался страшный и зловещий вой,

И волки дико смотрят на нас со всех сторон,

И трупы из могилы издают ужасный стон.

– Тьфу, муть какая! – Гришке очевидно не понравился хрипловатый мужской вокал и похоронная тематика песни. Он потыкал магнитолу, но ни новости кино, ни сухая биржевая сводка, ни тем более трансляция оперетты его не вдохновили, так что ехали по итогу в тишине.

Крутая металлическая лестница на чердак была запылённой и слегка ржавой на вид. Гришка, только посмотрев на узкие ступени и не внушающие уважения перила, подумал, что сейчас этот вредный дед будет ворчать про свою спину и работать придётся одному. Не ошибся:

– Так, Григорий, иди-ка ты вперёд, а я догоню. Не нравится мне эта лесенка. Сумку только не забудь.

Гришка был не дурак вслух говорить то, что подумал о старшем смены, поэтому просто взял рыжую сумку и полез наверх. Не дожидаясь Степаныча, прошёл пару шагов вперёд и остановился: на чердаке предсказуемо было темно. Света, пробивающегося с этажа в проём лестничного люка за спиной, не хватало, но в сумке лежал фонарик. Гришка дёрнул молнию, запустил лапу в сумочное нутро, порылся, подсвечивая старенькой Нокией, но, к своему удивлению, фонаря не обнаружил. Вместо привычного инструмента и мотков кабелей лежало что-то тяжёлое, крупное и замотанное в тряпку. Снова подумав нехорошее, обернулся окрикнуть деда:

– Степаныч, а ты… 

Света из отверстия в полу не было. Не было тяжёлой металлической крышки люка, ни закрыть, ни открыть которую бесшумно было невозможно. Люка – и того не было.

Гришка испугался было, но злость оказалась сильнее: “Старый пердун решил подшутить? Думает, что заору и буду звать мамочку? Ничего, и не таких обламывали”. Поудобнее перехватив верную Нокию, Гришка принялся разворачивать тяжёлый свёрток, внутри которого ожидал увидеть что угодно, от фигурки Ленина до палки докторской – чувство юмора у деда было то ещё – но в глубине души надеясь, что это всё же окажется фонарик.

Рука. То есть свеча. Долбанная чёрная свечка в форме человеческой руки. Этот дед вообще нормальный? 

Гришка хотел снова порыться в сумке, но Нокиа неожиданно пиликнула и предательски погасла, разрядившись и оставив Гришку в темноте. В голове всплыли байки, которые ребята почему-то любили травить в пересменку, а Гриша слушал вполуха, так как считал полной ерундой.

– Степаныч, это уже стрёмно, прекращай. Ты пошутил, я посмеялся, давай завязывай. Я в эти ваши сказки про Белых электриков и Чёрные руки не играю! – не дождавшись ответа, Гришка всё же решил зажечь свечу, благо зажигалка и сигареты всегда были при нём, и попытаться найти выход с чердака самостоятельно.

Степаныч поднял голову и вгляделся в плотную темноту за вершиной чердачной лестницы. Темнота вгляделась в Степаныча и хихикнула скрипучим старческим голосом. Степаныч вздохнул и, услышав приглушённый бетоном крик сверху, двинулся на выход:

– А я говорил.

– Машенька, золотце, мне бы к главной забежать на пару минуточек! – улыбка преобразила простоватое лицо Степаныча практически до неузнаваемости. От серого старика не осталось и следа, и на симпатичную строгую секретаршу смотрел уверенный мужчина средних лет, усы которого хотелось уже назвать не моржовыми, а уважительно – генеральскими. – По поводу новенького.

– Галина Сергеевна занята, с соседним начальством обедают, – Маша пожала плечами и улыбнулась, извиняясь. – Ещё часа два минимум.

– Зоя Вулоновна пожаловала? Понято, принято. Как освободятся, передай Гельсернне, что у нас протокол триста двенадцать, работаем. 

– Готовы? – Степаныч внимательно оглядел четверых улыбчивых парней в спецовках Энскгорсвета. – Иван? Вода святая?

– Есть! – весело отрапортовал Ваня, не изменившийся за те пятнадцать лет, что прошли с момента его напарничества-ученичества у Степаныча.

– Кресты святые?

– Здесь!

– Ну прямо песня! Кстати, кто сегодня за радио отвечал?

– У Ани смена, а что? – ответил Ваня и зарумянился, что, впрочем, было понятно – уж очень милая была девушка.

– Пятёрку Ане за чувство времени! Ладно, хлопцы, погнали, а то смена уже полчаса как кончилась. Вытащим нерадивого и по домам.

Мария тихо просочилась в кабинет, оставив на столе Галины Сергеевны записку, и так же тихо испарилась обратно. Глава Горсвета, строгая полноватая блондинка средних лет, пробежалась глазами по бумаге и кивнула, подняв глаза на свою визави:

– Ничего срочного, просто очередной стажёр нарвался на проклятие кого-то из ваших. Рука славы, подумать только! Он вообще слушал инструктаж?

– Рука славы? Старая школа, – ухмыльнулась в ответ Зоя Вулоновна, тряхнув рыжими волосами и сморщив выдающийся нос, – раз сработало, значит, сам виноват. Но согласись, элегантно!

– Порой мне кажется, что кадровый отбор мало чем отличается от отбора естественного, – ответила Галина Сергеевна и наполнила вином два бокала.

– Ничто не обходится нам так дешево… 

– …И не ценится так дорого, как вежливость.

Чистый звон бокалов заполнил тишину.