Ночь первая

Тело плавно покачивалось в густых зарослях ряски, кувшинок и прочей озёрной травы. Бело-голубое, распухшее, почти теряющееся в тени нависающего берега. По коже ползали водяные пауки, бились со стрекозами за одуревших мошек. В это изредка вмешивались лягушки или мелкие птицы, выскакивающие из густой травы и снова скрывающиеся в ней.

— Вот тут он, —мельник мял в руках шапку, топтался рядом, поглядывая в сторону деревни. — Утром вот... нашли.

Нашли и нашли, сказал бы любой местный. Утоп мальчишка, горе, конечно, но нечего отлынивать и скакать по топкому берегу, куда мамка зарекала ходить. Да, так бы и сказали, сплюнув. Выловили бы, отпели бы и похоронили бы на холмике за церковью под причитания и скудный стол: не пошли ещё ягоды, даже корнеплоды первые пока рано было вынимать из земли. Закопали бы да забыли бы уже через полмесяца.

Если бы только его не разрезали снизу как поросёнка на праздник и не сняли голову.

Головы было не видать.

— Если органов нет, может быть ведьма, — один из чужаков, из городских, присел, щуря карие глаза. Ветер трепал выбеленные колдовством волосы, открывая вырезанные по лбу письмена. Ворлок, нечистое отродье.

Мельник тишком сотворил святой знак, отступил за второго.

Тот, в дорогой, сшитой по фигуре робе, смотрелся на опушке совсем чуждо: тонкая, густо простёганная ткань, вся расшитая символами да святой речью, выложенная кругами; кованные украшения, забранными перстнями-печатками пальцы с острыми наперстками; пояса с узкими знаками-стилетами, сумочками, от которых тянуло благовониями.

— Я и так вижу, что ведьма, — голос у клирика был густой, низкий, хрипловатый. — Гоблины не бросили бы мясо, мавки не тронули бы голову. Охамела, стервь, красуется.

— Может, и не она, — ворлок почесал слегка изогнутый нос, развёл руками. — Мало ли дураков, прячущих грязь в темноте.

— Вот спустись и посмотри, Юнхо.

Тот поджал губы, но спорить не стал, скользнул вниз, будто не касаясь земли. Снял с пояса верёвку, свил петлю и накинул на тело с первого раза, ловко дёрнул, затягивая. И пары минут не провозился, вытащив на твердь.

Мельник, хоть и сам скотину не раз забивал, отвернулся, гулко сглатывая.

Переступив через труп, ворлок присел, заглянул в самое нутро:

— Посмотрел и говорю. Органы забрали. Но не ведьма это.

— Ясно, — клирик достал длинную тонкую трубку, прямую как палка. Сдвинул резную пластину, вложил мягкий табак и чиркнул наперстком о наперсток, высекая пламя. Глубоко затянулся. — Хреново.

— Ну ты скажешь тоже, святейший, — ворлок поцокал языком. — Ведьмы нет, хорошо же. Да и потрошил его какой-то безрукий, такому бы и козлёнка не доверили. Все соки выпустил, мясо попортил.

— Хреново, Юнхо, потому что это тогда это не наше дело. Снова, — клирик выпустил дым тонкой пеленой.

Ворлок вскинул голову, встретился с ним взглядом. Потом покосился на мельника.

— А может и ведьма, — произнёс медленно, подумав. — Такая... молодая совсем.

— Без наследия.

— Ну да, без него самого, — он вытащил нож и почесал кончиком челюсть. — Извратилась тайно, но ещё не понимает ничего. Научить-то здесь некому, даже поколения с костров не прошло.

— Это да... горело тут знатно, — мельник заискивающе посмотрел на клирика.

— Зола хорошее удобрение, — тот ответил тяжёлым взглядом. В глубине чёрных глаз блуждали белые всполохи. — Особенно для сорняков.

Мельник поспешно опустил голову.

— Так мне... баб созвать, да?

— Нет, пока погоди. Мы сами походим, поговорим, вечером на молитве присмотримся. О теле молчи. И о разговоре тоже. Спугнёшь ведьму, сам вместо неё на столбе повиснешь.

— Конечно, святейший, понимаю, — мельник попятился, кланяясь. — Никому ни слова не скажу.

До телеги с ослом он так и пятился, а потом запрыгнул и погнал, ругаясь, к домам.

Клирик докурил, вытряхнул пепел и сам сошёл на берег, опустился перед телом на колени, стащил перчатку и положил ладонь на грудь, у самой изувеченной шеи. Прикрыл глаза, беззвучно шепча. На ладони медленно налился кровью крестообразный шрам, капли побежали вниз, под дрогнувшие пальцы.

Ворлок же вернулся к воде, играя с ножом. Неуловимым движением поймал и тут же вскрыл лягушку, пошевелил кончиком внутренности. Его глаза словно затянуло дымкой, пока белок не слился с радужкой.

—...нет силы.

— ...не ведьма.

Мужчины одновременно передёрнули плечами, переглянулись. Ворлок посмотрел на солнце, сделавшее его глазами чистыми и прозрачными как у оленёнка. Клирик вытер с руки кровь.

— И что делать будем, Ги-я?

— Чтоб я знал. Шестое дело уже мокруха, хоть в королевские следователи иди, — клирик поморщился, потёр лицо. — Нас с тобой не для этого готовили. Епископ взбесится.

Юнхо разобрал смех.

— Смешно тебе?

— Разве это не чудесные новости, а? Орден прекрасно прополол местные поля, остались только свиньи.

— Мальчика жаль. Надо найти остальные части. Как думаешь, кто его?

— Кто-то из родных, — смех оборвался. — Нет трав, нет сопротивления, он до последнего не понимал, что с ним сделают. Потрошили небрежно, для ведьмы бы не подошли такие органы, изувеченные, быстро теряющие жизнь. Не удивлюсь, если их сожрали местные раки. Даже я из этого тела не могу вытянуть ничего кроме флёра смертной тени. Мать бы за такое оторвала убийце ноги и заставила танцевать на руках.

Улыбка Юнхо стала кривой и острой.

Лицо Минги дрогнуло, отразило давний, глубокий страх.

— Тоже вспоминаешь её, Ги-я?

— И хотел бы не помнить...

— А, лицо, — Юнхо очертил своё ладонями. — Забываю, как мы с ней похожи.

— Не похожи, — отрезал Минги. — Давай завернём тело и отнесём в церковь. Душу я отпустил, но и плоти нужно отдать последние почести.

— Не вовремя этот мельник удрал.

Церковь пахла пожухлыми цветами, кислым вином и прогорклым салом. Пыль медленно кружилась в солнечным лучах, пробивающихся через пластинки мутного кварца.

— Не слишком тут люди набожные, — Юнхо положил завёрнутое в грубую рогожу тело на низкий алтарь, огляделся. — Грязища. Викарий сюда хорошо если в день основания заглядывал.

— Пастыря надо найти, храм не может стоять без слуги, а знаки... — Минги положил руку на резьбу второго, высокого алтаря. — Да, знаки полны силы.

— И то хлеб.

Юнхо умылся из широкой чаши, усмехнулся, когда вода потемнела, оседая.

— Силы не силы, но вера тут слабая. На проводы душ только и хватит. Не уверен, чтобы он смог отпустить мальчика.

— Если бы отпевал ночь...

— Веришь в это?

Минги поджал губы, раздражённо грохнул запылённым писанием, отряхнул его.

Пастырь явился почти к вечере, едва не сорвал дверь, ввалившись. Глуповато застыл, оглядывая гостей. Сглотнул от вида рогожи.

— Тю, час от часу не легче. И кто сослал сюда это? — Юнхо подпёр щёку.

— А... ой, да благословит Небесная Мать ваш путь, — пастырь вскинулся, выровнялся как мог. — Скромный семинарист восьмого ранга приветствует вас на службе.

— Зовут? — Минги и взгляда на него не поднял, продолжая мягко очищать страницу.

— Джейден. В миру...

— В миру нам не интересно. Что ж, ты, пастырь Джейден так плохо заботишься о лоне Матери? — Юнхо оказался перед пастырем в мгновение ока, навис так, что тот шлёпнулся на порог, икая.

— Да я просто... один тут с осени... грешен, закрутился...

— И винищем от тебя несёт не дешёвым, ну-ка, — Юнхо вздёрнул его за ворот, как пушинку, отвернул голову. — Южная роза, столичное. И вся шея расписана. Да ты грешник, пастырь Джейден.

— Оставь его.

Юнхо выпустил парня, цыкнул, отступая, закинул руки за голову.

— Господин я...

— Как смеешь обращаться? — Минги впился в парня глазами, и тот побелел, прижался к полу.

— Святейший, я... я грешен, загулял в миру, но и это место не покидал. Не нарушал обетов.

— На твоё счастье, я это чувствую. А вот приехал бы кто с проверкой из епархии, и отправил бы тебя в горный монастырь, на усмирение.

Пастырь вжался лбом в пол, вскинул руки над головой в мольбе.

— Убери здесь всё. Чтобы к рассвету камни скрипели, в покрывалах не осталось пыли, а цветы и вода стали свежими. Утром начнём отпевание.

Минги указал на тело.

— Ах, да... а это?

— Пропавший мальчик, — Юнхо улыбнулся ему. — Ведьма.

Пастырь гулко сглотнул, сжал затрясшиеся руки.

Минги закрыл писание.

— Ты виноват, пастырь Джейден. Запустил храм, запустил себя, забыл о наставлениях и долге. И слабый свет твоей веры не смог отразить зло. Но Мать щедра. Поэтому я дам тебе возможность вернуться на Путь и замолить недеяния.

— Б-благодарю, Святейший.

Джейден снова припал лбом к полу.

— Мы вернёмся утром. Не пускай сюда никого.