Ночь перемен.

Ночь окутала город спешно, забирая в свои объятия тьмы. Где-то в помещении свет освещал едва ли не все пространство рядом с собой, цветные искры блистали из разных сторон. Вокруг разместилось множество машин разных марок, каждая статная, имеет свою историю, свое величие. Внутри несколько сотен гостей устроилось за небольшими столиками. В центре кружит невеста, будущая жена и мать, в руках своего избранника, будущего мужа и отца своих детей. И лишь две фигуры остановились в самом углу заведения, молча наблюдая за танцем страсти, любви и обожания в полутьме. Свечение фонарей на них не попадало, оставляя лица в непроглядной темноте. 

Один удаляется, неспешными шагами идет в сторону балкона. Встречает свежий воздух и пустота, спрятанная в красоте большого места. Он опирается на перила, дышит глубоко. Пусто не только на балконе, на душе тоже. Пусто настолько, что нигде не спрячешь вновь раскрывшиеся чувства, словно бутон когда-то любимых роз. 

Розы. Их аромат врывается с мужчиной, что заходит следом, подходит медленно, вкрадчиво. Боится. Спугнуть, оказаться замеченным, боится самого Тэхена? Уже давно неизвестно. Аромат духов врывается в легкие, заставляет снова дышать собой. Тэхен не возражает, вдыхает с нескрываемым удовольствием.

— Почему ты ушел? — Первым голос подает Чонгук, подходит ближе.

— Слишком наигранно, — выдыхает. — Они не любят друг друга.

— А мы? 

Сердце бьется в темпе бешеном, болезненном. Когда-то зажившая рана опять кровоточит, болит, сжимается сильнее, словно не заживала, словно лишь углубилась. Тэхен не хочет любить его. Не хочет, но любит. Все еще.

— А что мы, Чонгук? Почему ты снова начинаешь? — Голос выдает тревогу своей дрожью.

— Я представил нас на их месте. Поэтому не смог смотреть, ушел, — Чонгук приближается еще на шаг, крупная ладонь ложится между лопаток. — Я люблю тебя, ты же ждал этого, почему больше нет? 

Почему больше нет? Потому что обидно до боли. Потому что невозможно так сильно любить, когда любимый видит в тебе не любовь, когда видит в тебе просто друга. Тэхен говорил, что подождет, что продолжит любить, он продолжает, всем сердцем и всей сутью существования. Ни разу не смотрел на других, не позволял другим нежничать с собой, ловил ревнивые взгляды Чонгука, давал себе надежды. Не сам. Давал Чон.

Если ревнует, значит любит? Если флиртует, значит любит? Если разбирается, значит любит? Может, у нас получится? Может, то был не отказ? Я дам ему время подумать. Я буду ждать.

Но не может более. Ждал слишком долго. Они словно встречались, словно чувствовали оба то же самое, но один делал это по-настоящему, другой…Для чего? Для вида? Тэхен все еще не знает, знать не хочет, ему мерзко. Признание Чонгука в один день стало ударом, сильным и тем, который оставит не синяк, а травму. Полюбил, когда поздно. Полюбил, когда было уже слишком плохо.

— А у меня нет терпения, Чонгук?! — Тон привычно повышается, мужчина уже не реагирует, продолжает гладить спину. — Я столько ждал, а ты лишь строил чувства! Давал надежды, ограничивал, но сам занимался всем тем, что мне запрещал. Признался спустя полгода, что тоже любишь, что разобрался. Я похож на псину, ждущую хозяина до изнеможения?! 

Чон понимает, не давит. Сотни раз оправдывался за поведение, сотни раз просил прощения, сотни раз объяснялся. Будет хоть тысячу ради сердца, биение которого чувствует через ладонь. Он ее поднимает, кладет на затылок юноши, притягивает к себе и целует в лоб ласково, прижимается, несмотря на попытки отстраниться у парня. И он сдается. Сдается, позволяет успокоить, злится, ведь мужчина знает, как действует на него. По нежной щеке стекает слеза, Чонгук сцеловывает дорожку, убирает влагу губами. 

— Я люблю тебя.

— Не говори так. Ненавижу это от тебя.

— Но я все равно люблю. 

Тэхен вздыхает тяжко, смиряется, утыкаясь лбом в крепкое плечо.

— Не хочу тебя любить, Чонгук. Хочу влюбиться в другого, даже если в ублюдка. 

— Я знаю.

Поздно. Поздно и пытаться разлюбить. Ведь для Тэхена любовь имеет имя, такое, что хочется растягивать, а для Чонгука лицо. Заплаканное, расстроенное, все еще обиженное на каждую муку. Обиженное на каждый день ожидания, на каждое «я еще не понимаю». 

— Однако, я не хотел играться, — мужчина шепчет, Тэхен вслушивается в каждое слово. — Я понял поздно, понимал долго, но люблю до недозволения сильно. Позволь мне только показать, как я готов тебя любить. Ты можешь ничего не делать в ответ, только дай мне согласие, Тэхен, и я клянусь, что больше никогда не заставлю тебя страдать. 

— Обещаешь? — Большие глаза смотрят в чужие так невинно, так осторожно, словно один взгляд может ранить.

— Обещаю, — Чонгук улыбается слабо, вселяет веру в юношу, ко лбу которого прижимается своим. — Поехали ко мне, очарование. Начну с этой же ночи, продолжу до самой смерти.

Тэхен может поклясться, что совсем не помнит, как он согласился и зашел вслед за старшим в его же дом, но сейчас он стоит прижатый к стене, а Чонгук напротив, так жадно оглядывает его целиком, будто хочет запомнить каждую деталь. Он прижимается ближе, ладонь ложится на юношескую щеку.

— Мой прекрасный… — Скользит рукой ниже, пальцы оттягивают ворот шелковой рубашки, очерчивают острые ключицы, непривычно чистые. — Я так скучал, так скучал…

Чонгук смотрит завороженно, пугающе восхищенно. Глубоко втягивает запах, параллельно опуская ладонь ниже, оглаживая плечи, грудь, наконец доходя до впалого живота. Мужчина тычется носом в шею, по ней же мажет языком, слизывая солоноватый вкус медовой кожи, фантазия пририсовывает приторную сладость, что раскрывается вкусом Кима, из-за чего кажется самым дорогим десертом, самым недоступным деликатесом. Целует линию челюсти, обнимая талию, сжимая в сильных руках и притягивая к себе надежно. Он коленом раздвигает ноги младшего, давит бедром на едва заметный бугор в брюках. 

— Моя дикость, — чуть ли не рычит в кожу, вновь прижимаясь губами, пока Тэхен лишь судорожно выдыхает, укладывая ладони на плечи мужчины, их же переминая.

И без того темные глаза потемнели, навевая страхом, опасностью, но не для Тэхена. Он знаком с этим взглядом, знает, что это — желание уровня дикого животного, предупреждение о том, что терпения не осталось. 

— Скажи мне остановиться, и я больше не притронусь, — проговаривает, стиснув зубы. — Скажи.

— Продолжай, Чонгук, — мужчина кусает чувствительную кожу плеча, из-за чего с губ срывается первый стон, ставший последствием не только страсти, но и любви. — Трогай, пожалуйста. 

Чонгуку, кажется, сносит крышу полноценно, ведь руки хаотично гуляют по телу напротив, ведут вверх и резко вниз, туда, где горячо, где мокро, где так хочется касаний. Слух ласкает тихое мычание сверху. Быстрые пальцы расстегивают пуговицы рубашки в спешке, ткань откидывают на пол, если не швыряют. Прикосновения мягкие, осторожные, контрастируют с былым пылом.

— Моя нежность… — Целует ложбинку между грудью, пересчитывает выпирающие ребра, царапая кожу ногтями. — Как я скучал по тебе. По твоему теплу, твоему жару. 

Тэхен дает под этими ласками, подставляется под поцелуи, стонет открыто, выгибаясь в пояснице навстречу губам и рукам. Чонгук целует ниже, на уровне пупка, но вскоре выпрямляется вновь, наклоняясь к мальчишескому уху.

— Где тебя потрогать, Тэхен? Где ты хочешь меня сильнее всего? — Шепчет горячо, языком проходясь по ушной раковине и прикусывая мочку, ее же посасывая. — Покажи мне, и я сделаю приятно. 

Тело в руках покрывается мурашками, вызывающими дрожь. Ким кусает губу, возбуждением сам слабо трется о чужое бедро, пытаясь намекнуть, дать знак, но каждое движение пресекает Чонгук.

— Покажи и скажи, котенок, — он хватает за щеки, сжимая, заставляя надуть губы, к которым секундно прижимается своими. — Хочу сделать все так, как желаешь ты. Чтобы было хорошо каждой клеточке твоего тела. 

Тэхен рычит от досады, сжимает в руках плечи старшего, но слушается, едва отстраняется, чтобы смущенно взглянуть в глаза, которые топят в себе, топят в похоти, в грехе.

— Внизу…Между ног, Чонгук, — невинно хлопает ресницами, — потрогай там, пожалуйста, сними с меня брюки, помоги…

— Вот тут? — Мужчина кладет ладонь на пах парня, поглаживает, очерчивает форму, вынуждая скулить. — Нравится? Ты мокрый, Тэхен. Конечно тебе нравится.

Чонгук прерывает попытки подразнить, подхватывая Тэхена под бедрами. Он поднимает, несет прямиком в спальню. Огромная комната встречает чернотой, которую Чон разбавляет теплым светом небольшой лампы у кровати, что освещает лицо горячо любимого. Глаза блестят, брови сдвинуты к переносице в мольбе, губы опухли, их столько кусали, стараясь спрятать наслаждение, соски затвердели, ноги раздвинуты, словно приглашают, но мокрое пятно между ними он замечает только на свету. На собственных губах вырисовывается самодовольная ухмылка, мужчина льнет к чужим, врывается в жаркий рот сразу языком, сводит с ума вновь. По-хозяйски ведет по ровному ряду зубов, по нёбу, сплетает свой с Тэхеновым, притягивая к себе ближе за затылок. Руки тем же временем ползут вниз, стягивают брюки с бельем сразу, касаются горящей кожи. 

— Ты горишь, Тэхен, — мужчина отрывается, раздвигает колени шире, пресекает попытку снова свести вместе. — И течешь. Течешь передо мной от возбуждения. Как мне это назвать, мое очарование? 

Чонгук хватает смазку с тумбочки, пачкает пальцы в небольшом количестве и потирает, согревая. 

— Называй любовью, — шепчет в ответ Ким, медленно раздевая его.

Приставляет пальцы к сжимающемуся входу, водит круги, дразнит. Гель все еще холодный, вызывает жестокий контраст, за ним крупную дрожь по хрупкому телу. 

— Любовь…

Вставляет первый. Вылетает стон.

— Сомневаешься? — Юноша касается ладошкой органа мужчины, ведет по нему, слабо сжимая.

Один толкается в руку. Другой насаживается на палец, получает второй, сопровождает это тяжелым вздохом.

— Утверждаю. 

Мужчина целует в скулу смазанно, резкое опустошение внутри заполняется членом, налитым кровью, дергающимся от чужой тесноты, от узости в этом теле. Тэхен привлекательно стонет, темные завитки рассыпались по постели, голова откинулась в удовольствии, в глазах словно улавливаются звезды. Скучал. Так скучал по полному нутру, так скучал по рукам, по губам, по словам, так скучал по этим ощущениям. Он сжимает Чона в себе, знает, что делает, ведь на лице верхнего отчетливо виднеются вздутые венки от напряжения. Он выдыхает сквозь стиснутые зубы, смотрит на Кима замыленно, взгляд затуманен. Пиздец. Видит пиздец.

Перед глазами самое настоящее блядство: парень лежит, пальцы на руках утонули в простынях, сминая, на ногах поджались от переполняющих чувств, член дергается, сочится смазкой, что капает на живот, втянутый от возбуждения, там же вырисовывается бугорок — Чонгук видит себя в нем, грудь учащенно вздымается, губы застыли в очередном немом стоне, щеки красные, горят, ресницы дрожат, в глазах стоят слезы. Тэхен выглядит так блядски, при этом так божески. Одной просьбы хватило бы, чтобы Чон прямо сейчас взвалился перед ним в ноги, целуя их же.

Старший ведет руками по притягивающему к себе телу, параллельно начинает двигаться. Снизу отвечают отзывчиво, прогибаются. Ким насаживается на орган, Чонгук не позволяет, прижимает к матрасу и нависает, закидывая ноги себе на плечи. Он упирается ладонями по обе стороны от головы младшего. Буквально складывает пополам, вырывает крики с каждым толчком. Комната заполняется пошлым хлюпаньем, горячими вздохами, судорожным шепотом, шлепками кожи о кожу. Чон вдалбливается, вовсе не сдерживается, ведь ждал слишком долго. Не дольше Тэхена, который только наслаждается. Слезы уже текут по щекам, падают на белоснежную постель, пачкают, оставляют следы, но так неважно, так все равно.

— Люблю, — входит особо глубоко, задерживается, — как же я тебя, блять, люблю. 

— Чонгук! — Кричит, ведь слишком много, слишком тяжело. — Чонгук, пожалуйста…

— Что «пожалуйста», Тэхен-и? — Мужчина сцеловывает каждую слезу, ведет языком по скуле и ниже, во рту солено, но воображение вновь рисует сладость, когда он касается шеи. Вырисовывает узоры, втягивает кожу, оставляя следы, воспоминания. — Скажи мне прямо.

Тэхен скулит по-животному дико, ладони перемещаются на запястья мужчины, он впивается ногтями в них, царапает.

— Хочу кончить…— Кусает собственную губу, пока старший продолжает изучать тело, словно впервые. — Помоги мне. Пожалуйста, Гук…

— Умница, — Чон похвально целует в ямку между ключиц, в нее же зарывается носом, когда сам опускает одну руку вниз, меж животов. Пальцы обвивают небольшой юношеский член, сжимая у основания и большим давя на головку. 

Движения внутри ускоряются, снаружи тоже. Он придерживается единого темпа, не мучает. Оставляет на коже поцелуи на память, чтобы те впитались, остались приятным колением, чтобы Тэхен чувствовал его рядом всегда, чтобы вспоминал на людях и очаровательно краснел, что делал так умело, будто учился у лучших из лучших. Из уст младшего вылетают нежные стоны, ласкающие слух, Чонгук ловит их ртом, оттягивая его нижнюю губу.

Чон выпрямляется, меняет угол проникновения, но ноги все еще держит на своих плечах. Повернув голову, он губами прижимается к мальчишеской лодыжке, вбиваясь глубже, интенсивнее. По реакции замечает, что попадает точно в чувствительную точку, что и доказывает нижний, кончающий с протяжным мычанием и дрожью в теле после одного из подобных толчков. Семя пачкает живот, Чонгук касается, размазывая с улыбкой на лице. Достаточно еще пары повторений, чтобы он излился внутрь, заполняя собой, пропустив низкий стон.

Дыхание в унисон, смотрят друг на друга так, словно пред глазами чудо. Мужчина нависает снова, целует в лоб, прижимаясь к нему своим. Он прикрывает глаза, все еще улыбается. Молчание длится до тех пор, пока Тэхен не издает смешок, устало обвивая руками его шею.

— Люблю тебя, очарование, — Чонгук выходит и встает с уже забившихся рук, ложится на спину, притягивая расслабленное тело к себе. 

— Ты дурак, Гук, — бурчит наигранно обиженно, укладывая голову на грудь, а бедро закидывая на чужое. — За это и люблю.