Ночь перед метелью

Святочный рассказ

Как-то зимним вечером, уже в конце декабря, Гоголь, который страдал все последние дни от меланхолии, решил зайти к Пушкину. «Авось даст какой-нибудь сюжет подходящий! Ну, или хоть тоску разгоню».

Идя по искристому петербургскому снегу, Гоголь думал о том, как всё подло в этом мире устроено. Почему вот нельзя творческому человеку ничего не делать, а чтобы кто-нибудь за него всё придумывал, а он бы только лоск наводил?

За такими думами Гоголь дошел до пушкинской квартиры, позвонил, стряхивая с себя снег. Открыл лакей. Доложил, что опять, мол, в картишки играли, но недавно гости разошлись, так что будут, мол, очень рады-с.

Гоголь снял свою потрепанную шинель, шапку, сбросил сапоги и вошел.

– О, Гоголёк, заходи, заходи, как я рад! Седай, хлопчик, бачу, шо не москаль, - как всегда, поддел его Пушкин.

– Слушай, брат Пушкин, мочи нет, дай хоть какой-нибудь сюжет, - сразу с места в карьер начал Гоголь.

– Э, врешь, брат, с тобой надо держать ухо востро. Но что-нибудь придумаем. Сейчас только выпьем, как полагается.

И наливает французского коньяку. Выпили. Потом ещё по одной, потом ещё, потом ещё... А потом уже сразу решили пойти набить морду Белинскому. А что он всякую ахинею пишет? 

Идут они, значит, по улице, а навстречу, как нарочно – городовой. Так и так, мол, предъявите документы. А Пушкин ему: «Ты что, Пушкина не признаёшь? И Гоголя не знаешь?» 

А городовой: «Да мне хоть Пушкин, хоть Ломоносов – будут нарушать общественный порядок, посажу в кутузку. Ладно, на первый раз вас прощаю, идите отсыпайтесь домой, но если снова поймаю – не сдобровать вам!»

Тут Пушкин с Гоголем вспомнили, что Белинский-то в Москве живет, а не в Петербурге. Пошли на Садовую, время уже к ночи. Завернули в дом 10. 

Парадное сквозным оказалось, вышли с другого конца, из подъезда – и, глядь, оказались на Большой Садовой, в самой что ни на есть Москве.

Всё вокруг огнями сияет, фонарики, гирлянды, елки огроменные стоят, как великаны, все разукрашенные. И дома большущие, а дороги широченные, да по ним туда-сюда со страшным шумом летают колесницы неведомые, без коней и всадников. Оглушенные стоят Пушкин с Гоголем, рты пораскрывали, диво дивное. 

Наконец, помаленьку в себя пришли. Остановили какого-то прохожего, спрашивают: «Где, мол, Белинский?»

А прохожий сердито так отвечает: «Нет, мол, Белинского, уехал за границу. Лечиться на воды». 

– Знаю я его! Желчью исходит, вот и отравился своими же испарениями. – Пушкин сразу смекнул, в чем дело. – А что? Меня тоже все раздражают, и как литератор, я оскорблен, но никогда не променяю своей немытой России ни на что. Что такое вот ваши Соединенные Штаты? Мертвечина, человек там выеденного яйца не стоит. Согласен, Гоголёк?

– Насчет Штатов, так совершенно согласен, но вот Италия… Ах, что за страна!

– Да, ладно тебе, Гоголь, неужто итальянские девушки лучше наших? Да в жизнь не поверю.

Гоголь только вздохнул и ничего не ответил. 

Между тем, метель завывала и залезала под воротник. Блаженное действие коньяка потихоньку испарялось, и наши приятели стали подмерзать. Увидели большую святящуюся букву «М» и решили спуститься под землю – там, может, теплей будет.

Спустились, смотрят – карта какая-то. Там всякие названия значатся. 

– Ой, гляди – Пушкинская! – аж закричал Гоголь. – Неужто в честь тебя назвали?

– Не может быть! – говорит Пушкин. – Давай тогда и Гоголевскую найдем!

Но Гоголевской не было. 

– Пойдем, возьмем извозчика, да сгоняем на Пушкинскую, нельзя такой шанс упускать, – предлагает Пушкин.

Выходят. А метель всё метет и метет без конца. Вдруг какой-то парень на колеснице остановился, прямо около них.

– Ребята, подвезти куда?

– Да нам бы на Пушкинскую. 

– Садитесь, без проблем. Как будто лица ваши мне знакомы… Вы в «Криминальном чтиве» не играли случаем?

– В лицее играли что-то такое, но это давно было, - вдруг встрепенулся Гоголь.

– А что за криминальное чтиво? – заинтересовался Пушкин.

– Да фильм такой был, веселый, там двое: один чернявый, как ты, а другой патлатый, как ты, – всех ставили на место.

– Да, вот и мы тут хотим одного поставить на место…

– Это правильно, таким нельзя спускать. Вам куда на Пушкинской?

И подъезжают прямо к памятнику… Пушкин чуть из колесницы не вывалился, а Гоголь так и вовсе завизжал от восторга.

– Ну вы даете, ребята, – шофер, значит, говорит. – Это что, ваш предок какой-то? А хотите, я вам еще и памятник Гоголю покажу?

– А что, есть такой?

– Сейчас увидите.

Подъезжают к памятнику Гоголю. Который на Гоголевском бульваре. 

– Слушай, Гоголёк, у этого только голову поменять – и буду снова я. Они их что, по одной заготовке делают?

– Ты хоть там голову опустил в задумчивости, да за пазухой пистолет держишь, а я тут стою, как на детском утреннике, перед прочтением стихотворения. 

Тут снова возница начал роптать: «Всё вам не нравится. Поедемте покажу другой». И привозит их на Никитский бульвар. Высадил, сердитый, даже денег не взял и укатил.

Заходят они во двор, а там – снова Гоголь, снова памятник. Живой Гоголь аж в ладоши захлопал от удовольствия, стал бегать вокруг памятника, а Пушкин за ним. Набегались, упали в снег, смеются.

– Слушай, Гоголь, мы же хотели Белинскому морду набить.

– Ой, точно! 

А у возницы совесть тем временем проснулась, он сделал круг по бульварам, да и вернулся.

– Люди дорогие, очень вы мне понравились, отвезу вас, куда захотите!

– Вези нас к Белинскому сей же час!

Возница оказался просвещенным. Привез наших писателей на Воробьевы горы, в Дом культуры МГУ. 

– Меня туда не пустят, а вы идите, поднимайтесь на второй этаж, там найдете своего Белинского.

Поднимаются Пушкин с Гоголем по лестнице, рассматривают антураж с удивлением, а на них все ноль внимания: бегают туда-сюда студенты, преподаватели, не пойми кто. Заходят в фойе на втором этаже – там колонны, орнаменты, сводчатый потолок. Ну, их особо этим не удивишь – где-нибудь в Аничковом дворце поинтереснее будет.

– Ой, Пушкин, смотри, опять ты! И неплохо стоишь.

– А вот и ты, Гоголёк! Правда, бюстик, не памятник.

– Гляди-ка, тут и наш неистовый Виссарион, прямо рядом со мной, подлец, примостился.

Оглянулись наши писатели туда-сюда, никто вроде не видит и хвать Белинского с постамента. Подняли вдвоем на руках и со всей силы об пол его. Разлетелся Белинский на мелкие кусочки…

И тут вдруг, как из-под земли, вырастает полицейский – тот же самый, который в Питере их сцапал.

– А, опять вы двое? Я же вам сказал больше не попадаться мне?

Тут Гоголь с Пушкиным, недолго думая, выхватывают из-за пазухи пистолеты и расстреливают бедного полицейского в упор. Он падает, истекая кровью, и только шепчет: «Вот тебе и совесть нации…»

Подполковник Арнольд Венедиктович Басурманов проснулся в холодном поту, который он принял за кровь. Ощупал руки-ноги – вроде цел. Рядом жена мирно посапывает…

«Всё, надо завязывать с увлечением беллетристикой… Чего только не приснится в ночь перед Рождеством…»