Ночь, гроза, звонок

Подушки в спальне пахнут ее шампунем, простынь — телом, одеяло — теплом. В ванной осталась зубная щетка, на зеркале — следы дыхания, температура воды выставлена идеально под женскую кожу. В холодильнике охлаждается яблочная газировка, в корзинке для фруктов заветрились тонкие дольки яблок, в раковине стоит кружка с кофе, выпитым наполовину. Калеб сидит на кровати во тьме, вертит телефон в пальцах, сжимает напряженно челюсть, на шее висит медальон: она надела на шею и застегнула замочек, пристегнула к себе навсегда.

Утром она вернулась в Линкон-сити, и ему хочется снова видеть ее, снова запереть в комнате, снова держать рядом, под боком, снова держать у себя в руках, как птичку в силках, чтобы пела ему одному; чтобы пела о чем-то запретном, о любви, о границе, похоти; чтобы вставал рядом и волоски вставали на руке от электрического напряжения, как волосы на затылке перед грозой.

В окне собираются тучи: Скайхевен горит огнями домов, облака над городом с каждым часом становятся тяжелее. Электрический импульс грозы подбирается колкими пальцами к шее, хочется поежиться, сбросить ощущение тока. Где-то далеко прогремело. Низкий, протяжный раскат. Смартфон вспыхивает в темноте, Калеб жмурится. Душно. Жара плотная, вязкая. Воздух густой, липкий как мед, капля пота стекает с виска, стекает с шеи на позвонок.

 Гудки длинные, тоскливые. Калеб жмет кнопку записи, прижимает смартфон к уху.

Ответ.

— Калеб. —У нее чуть хриплый ото сна голос, теплый, как первый глоток кофе.

Калеб вздрагивает, пальцы сильнее сжимают смартфон. Горячая, бесстыдная радость пузырится газировкой в венах. Он улыбается, шепчет нежно и мягко.

— Слышишь гром?

Душно. Небо в окне фиолетовое, грузное, облака низкие, рвутся о шпили торговых башен, прячут в себе крыши домов. Она смеется в ответ легко, и этот звук напоминает первые дождевые капельки, смех забирается искоркой под кожу, и Калеб улыбается шире.

— Я уже не маленькая, Калеб, — говорит она. — Я охотник.

— Знаю. Разве мне теперь нельзя быть рядом, когда надвигается буря? Я обещал защищать. Обещал исполнять желания. Какое будет первым?

Она тихо вздыхает, и Калеб вздыхает следом, крадет ее вздох себе, прячет за ребрами, лелеет и теплит.

— Я скучаю, — говорит она после паузы, и он чувствует, как останавливается сердце.

Секунду он молчит, держит ответ на языке, и слова небольно ударяются о зубы, прежде чем прозвучать в трубке.

— Тогда скажи, где меня больше всего не хватает? — спрашивает с хрипотцой, — где ты хочешь, чтобы я сейчас был?

Калеб падает на кровать, ставит на громкую связь, кладет телефон рядом с ухом. Член упирается в молнию. Жарко и душно, дышать нечем, не воздух — стоячая вода, Калеб кладет ладонь на пах, сжимает и выдыхает.

— Калеб, ты же знаешь, что… — такой же выдох, — о чем ты?

Выдох бежит с плеч к запястьям, заставляет пальцы сжаться, Калеб касается язычка молнии, и та с жужжанием разъезжается. Ты же не маленькая уже, хочет ответить Калеб, ты ведь все понимаешь. Подушки пахнут ее шампунем, простынь — телом, и, когда она уехала, он вжимался в постель полдня, сжимая ткань зубами, двигая бедрами медленно и протяжно, представляя, что под ним — она.

— Что это за вздох, мелкая? — настает черед пуговицы, головка упирается в резинку белья, Калеб поворачивается лицом к телефону, будто может встретиться с ней взглядом. Наверное, она тоже лежит сейчас на кровати; наверное, точно так же уставилась на телефон. Может быть, тонкие длинные пальчики сейчас щекочут сосок, может быть, он сейчас зажат между большим и указательным, может, она сжала сильнее, поэтому — выдох, и Калеб выдыхает, представляя женские руки на маленькой острой груди.

— Что это за вздох, Калеб? — у нее игривый шепот, но без насмешки; о, она точно знает, что делает, и Калеб знает, что именно она делает; он читает ее мысли по наклону головы, читает настроение по блеску глаз, по изгибам губ; читает действия по тону и ноткам в голосе.

— Это жажда твоих стонов, — Калеб проглатывает слова, голос хриплый, он знает, как горят девичьи щеки, когда она слышит это. — Расскажешь, чем сейчас занята?

   Дыхание сбивается, по шее бегут мурашки, он спускает белье, и жаркий воздух касается нежной кожи головки. Калеб берет член в ладонь, некрепко ведет до основания вниз, удерживает, закрыв глаза. Глухой стон доносится из трубки, и член отзывается, подрагивая.

— Ты с ума сошел, — она делает паузу, Калеб слышит шелест ткани по коже, прерывающийся короткий вздох. — Я… просто лежу на кровати.

— Почему голос дрожит? — Калеб ухмыляется, знает, что ухмылка пробирается в тон, режет слух, вспарывает рассудок.

— Потому что сейчас моя ладонь скользит под трусики, — она точно знает, что делает: слова сильнее и громче пощечины, слова выбивают воздух из груди, Калеб закусывает губу, крепче обхватывает член, жмурится, когда палец задевает уздечку. Он представляет, как она приподнимает ластовицу с темным мокрым пятном, как пальцы раздвигают влажные, блестящие от сладкой смазки губы, как средний палец скользит между ними, легко поглаживая, как давит и кружит; Калеб представляет, что он сидит позади нее, упирается упруго горячим членом в поясницу, сжимает грудь, зажимая сосок между средним и указательным, и это его рука — между стройных ног, и это в его рот бьется венка на шее, и это его зубы исчезают в коже; и это ее голова на его плече, и это ее губы разомкнуты стонами, и это ее дрожь бьет током в ладони.

— Где меня больше всего не хватает? — повторяет вопрос, и голос низкий, хриплый, растертый в песке, — где ты хочешь, чтобы я сейчас был?

— Здесь, — выдыхает, и Калеб понимает, что больше всего ей хочется зажать его лицо бедрами, чтобы он уперся носом в лобок, сдвинул мокрую полоску трусиков, чтобы коснулся языком.

— Хочешь, чтобы я вылизал тебя, я прав? — слышит неопределенное «мгм» в ответ, стонет. — Скажи, как сильно ты хочешь этого.

— Сейчас…

Калеб знает, что она с силой закусила губу, чтобы не дать стону вырваться.

— Я бы встал на колени перед тобой, — он медленно ведет ладонью по члену, размазывает жемчуг смазки, головка прячется в широком кулаке. Калеб бы наклонился вперед, уперевшись локтями, чтобы она забросила ноги на сильные плечи; он бы вел языком плашмя сверху вниз, снизу и вверх, кружил напряженным кончиком чуть ниже клитора, сдавливая с боков, втянул губами, коснулся зубами ласково и небольно, начал лизать быстрее, и ее пальцы вцепились бы в его волосы, притянули ближе, заставляя вжиматься сильнее и глубже, и он бы задыхался от близости, его мокрые щеки горели бы от ее жара. Он бы не дал ни секунды отдыха, дышал бы рвано и горячо.

— Я не остановлюсь, даже если ты начнешь умолять, — шепчет он и сжимает член, ускоряясь. Он слышит влажные звуки, и она тоже слышит. — Продолжу, пока не услышу крик, пока не почувствую, как ты кончаешь под моим языком, как сжимаешься и течешь…

Голос дрожит, дыхание срывается в низкий, мучительный стон, и она тоже стонет громко и прерывисто, и напряжение дрожит в комнате, в воздухе, дрожит в линии связи между Скайхевеном и Линкон-сити, дрожит в проводах, дрожит молниями в грозовых облаках. Свободной рукой Калеб хватает телефон, зажимает между плечом и ухом, чтобы слышать лучше, чтобы она слышала больше.

— Что бы ты сделала потом?

— Встала бы на колени перед тобой.

Калеб прикрывает глаза. Она — перед ним, сидит на коленях, смотрит снизу вверх, и взгляд невинный почти, дразнящий. Он касается подушечкой большого пальца губ, чувствует зубы; и она раздвигает ноги шире, чтобы усесться глубже. Калеб дышит часто, грудь высоко вздымается, член касается ее щеки, Калеб приказывает «Соси», и она ведет языком от яиц к головке, жаркий рот следует за объемными линиями вен, оставляя блеск тягучей слюны; она целует, лижет, помогает рукой, пальцы сжимают крепко, и член исчезает между теплыми и влажными губами, и он закрывает глаза с выдохом, запускает пальцы в волосы, притягивает ближе, чувствует, как головка с болью скользит в узкое и тугое горло. Она отстраняется, оставляя прозрачную нитку слюны от губы к головке, кашляет, большие глаза блестящие и мокрые, вытирает бисер слез со щек, и распутный рот снова оказывается на члене.

Калеб близок к тому, чтобы кончить; он слышит, как прерывисто она дышит в трубку, скулит, как мучает пальцы, представляя его. Где-то гремит снова, молния режет небо, воздух душит, Калеб выдыхает прерывисто, грубо.

— Нет, не сейчас.

— Почему? — она почти плачет.

— Потому что я бы перевернул тебя на живот… — голос низкий, хриплый, властный, на режущем крае скрытой угрозы. Мысль мечется в стучащем сердце. Он переворачивает ее на живот, кладет ладони на излом бедра и одним движением заставляет приподнять таз, найти опору в коленях, и она прячет красное лицо в простынях, зажимает ткань в пальцах. Калеб замирает, любуясь изгибами тела — хрупкой талией, выпирающими позвонками, подвижными худыми лопатками, острыми подрагивающими плечами, плавной линией округлых ягодиц. Он наклоняется, чтобы коснуться губами ямочки на пояснице, чтобы она чувствовала слова шепотом — хорошая девочка, — встает позади, кладет ладонь на член, ведет от головки к основанию, сжимает крепко, направляя, входит сплошным движением до конца, упираясь лобком в нежную кожу, ощущая, как она дрожит под ним. Он двигается неспешно, неторопливо, прижимается грудью к спине, целует лопатки, кусает шею, тянет за волосы, заставляя запрокинуть голову, наслаждается скольжением и вздохами, и она прикусывает губы, начинает двигаться быстрее сама, насаживается, и Калеб теряет спокойствие, ускоряется, становится жестче, резче, толчки становятся глубже и интенсивнее, он вколачивается с силой, фанатично, капли пота падают с носа на поясницу, и она кричит, просит еще, почти плачет и скулит.

Капля пота с виска стекает на простынь, его дыхание рваное и громкое, Калеб уже не гладит себя, он почти дергает, пытается поймать и удержать скорый оргазм, яркие точки пляшут на потолке, как звездочки, падают на лицо, забираются жалом в сердце, тонкими шипами разрядов тока под веки, ток заставляет ресницы дрожать, ее голос из трубки срывается, и она стонет отчаянно и надрывно:

— Калеб…

Сперма брызжет на футболку, на голые бедра, Калеб жмурится, кусает губы, теплые капли греют кожу, небо разрывается дождем пополам, капли стучат в окно. Жара спадает мгновенно, воздух становится чище, прозрачнее, пахнет озоном, грозой, нежностью, сексом и любовью. Любовь бежит по проводам, дрожит в воздухе между Скайхевеном и Линкон-сити, дрожит в линии связи. Калеб лежит, глядя в потолок, слушает дыхание в трубке, ломаное, оборванное, дрожащее от того, что случилось.

— Я исполню все твои желания, мелкая, — произносит он низко, голос хриплый и жадный. — Какое будет следующим?

📌 ВСЕ РАБОТЫ АВТОРА