Ночь

Догорает огонь свечи, создающий уродливые тени на огромном полотне красных штор. Дымится обгорелый фитилёк, когда пламя гаснет. Восковой ноткой тянется запах дыма по всей комнате, впитываясь в мебель и чёрные волнистые волосы. Белая, бескровная рука помахивает перед носом, растворяя дым в воздухе. Пряди падают на глаза и закрывают обзор на обнажённое тело под собой.

По груди течёт гранатовый сок. Кровавой дорожкой он стекает от сосков до живота, скапливаясь в ямке пупка. Холодный, шершавый язык облизывает расцветший алый цвет. Руки стискивают бока с силой, массируя их и поглаживая. Последняя свеча тухнет, и комната погружается в кромешную тьму. Тишину разрезают прерывистые вдохи, шуршание одеяла и скулящие звуки.

— Чоль, нет, подожди, — Чан упирается руками в крепкую грудь и моргает свинцовыми веками. Его кожа на ощупь гладкая и леденящая. Белые волосы спутались и абсолютным беспорядком лежали на шёлковой красной подушке. Чан бледен и изящен, словно создан для того, чтобы сливаться с красной постелью.

Он привстаёт на локтях и тянется к пухлым губам за поцелуем. Их клыки со стуком встречаются и случайно протыкают кожу губ. Сынчоль старается зализать рану, притягивая Чана к себе ближе за широкие плечи. Под их телами скрипит матрас. Тёплое дыхание касается кожи и заставляет прижаться ближе, сжать в руках сильнее. Сверкают красные глаза.

Что-то тяжёлое ударяется об стекло, посылая вибрацию по металлической оконной раме и эхо по глубине комнаты. Чан вздрагивает и отрывается от поцелуя. Сжимает руками шёлк чужого халата и поджимает губы. За дверью слышны шаги и чьи-то возгласы. Ещё секунда — и Сынчоль растворяется в чёрном дыму, который окутывает туловище Чана, словно обнимая на прощание.

Снова ушёл.

— Тебя долго ждать!? Весь совет уже на ушах стоит, а ты даже не одетый! — Вону как всегда при параде. — Грядёт война, а он витает не пойми где. Снова этот твой брошенный прилетал?

— От тебя слишком много шума, — огрызается и закрывает глаза руками, когда Вону распахивает шторы. Он видит на водоотливе мёртвую чёрную ворону и всё понимает. Это было понятно ещё на первом съезде совета.

— Ты уже всё решил, не так ли? — как бы между прочим интересуется Чон. Он становится напротив Чана и складывает руки на груди. Он смотрит на красные разводы на животе и поджимает губы. Его аккуратные руки в кожаных перчатках сжимаются в кулак. Серьга в проколотой мочке уха покачивается и тихо звенит от воздуха, приходящего в комнату с коридора. Пахнет воском и жжёной кожей. Включается классическая музыка, и плечи Чана расправляются.

— Да, сегодня всё случится. А сейчас оставь меня одного, — он падает на бок и зарывается в одеяло с головой. Сердце уже столетия не бьётся, но в грудине от чего-то болезненно ноет, тянет и режет. Присутствие Сыночоля словно снова запускало метаболизм и пускало кровь по венам. Кожа горела, а руки не хотели отпускать. На веках уже давно отпечатался его грубый образ с длинными чёрными волосами. В его присутствии в каменном замке не так пусто и не так холодно. Раньше они не отпускали рук и прятались в глубоких катакомбах. Но сейчас Сынчоль очень часто пропадает в лесах, а Чан о нём ничего не знает.

А потом пришли люди — величайшее зло.

В саду стали гнить розы и умирать птицы. Тошнотворно пахло гнилой плотью и человеческим тщеславием. Удушающий запах убил всё живое и добрался до замка, разрушающий умиротворённую атмосферу ссорами и руганью. Затем начали пропадать вампиры и чаще шёл дождь. Стало не хватать продовольствия.

Выход один — война.

И за круглым столом в огромной комнате совет единогласно это принял. Весь род людской нужно истребить и стереть с лица земли. Нападение начнётся ночью следующих суток при свете луны-свидетельницы и в гнёте огня и крови.

Леденящий морозный холод окутывает тело Чана, пока он стоит на балконе южного крыла замка и наблюдает за светящими огнями жилых домов людей. Красные и жёлтые круги отражаются в стеклянных глазах, искрами надежды. Скоро вампиры будут свободны.

Еловые ветки царапают лицо и стараются выколоть глаза острыми иглами. Вампиры минуют расставленные ловушки и настигают мирных жителей за пару минут. Рвётся кожа, и ночную тишину разрезает животный рёв. В свете луны белоснежная кожа сверкает, а глаза блестят агатом. Стонут люди, когда в их грубую кожу впиваются клыки-лезвия и рвут плоть на куски алыми лоскутами. Деревня превращается в кровавое месиво из падающих на землю людей и лязганья вил. Древесный кол не спасёт в эту ночь от нападавших и канет в мир разруху.

Озлобленно смеялись вампиры, гогоча гиенами.

Чан тяжело вздыхает, когда слышит шуршание за спиной. Он напрягает свои плечи и разворачивается. И в душе что-то ломается и умирает, как только поднимает взгляд.

— И как давно? — строг голос и брови хмуры. Белые волосы и полы широких вельветовых брюк развивает ветер. Запах крови смешивается с запахом лесных ягод и создаёт идеальную гармонию между ними — так пахнет их любовь и ненависть. Растёт напряжение, которое отдаёт искрами и разрядами молнии на кончиках пальцев. Тело — электропроводник. А чужая душа — потёмки. Но Чан так легко и просто рухнул в чужие руки, которые пригрели и подарили надежду на лучшее. Но мечта угасла также легко, как и свечи в его покоях. Даже когда пропал Сокмин, Чан не хотел признаваться в собственном поражении. Вампиры проиграли ещё тогда, когда Сынчоль коснулся чужих холодных губ.

— Два года, Чан. Два года, — и эти слова режут острее лезвия. Пускают кровь и заражают голову паразитами. В руках Сынчоль держит резной меч и упирается им прямо в Чанову грудь. Нажимая всё сильнее и сильнее, протыкая ткань одеяния и задевая молочную кожу.

Осознание длительного предательства настигает голову Чана и впивается лезвием в мозг. Он даёт сигнал рукой, резко махнув ею около лица, и на Сынчоля сверху запрыгивают двое бравых вурдалака, которые с хрустом выворачивают ему конечности в зоне лопаток. Тот корчится в агонии и утробно ревёт навзрыд от пронзающей его тело боли, когда Чан поднимает упавший меч и рубит голову.

Небо пронзают тысячи молний, которые искрятся и взрывают всё на своём пути. А кружевной шёлк легко и плавно развивается на ветру, несущий с собой едва слышимый аромат бергамота и сандала. Так пахла кожа Сынчоля. Но сейчас она пахнет сгоревшей под солнцем плотью и жжёным сахаром.

Туловище Чана обнимает гонимый пепел, который дарит мимолётное тепло. Вампир понимает, что так душа Сынчоля прощается.