Noah и Lester

Это началось не в тот вечер. Это началось за месяцы до.

Лестер не мог точно сказать, когда именно Ноа перестал быть просто раздражающим типом, вечно цедящим сарказм сквозь зубы, и стал объектом болезненного, постыдного желания. Может, в тот день, когда Ноа снял очки, чтобы протереть запотевшие стёкла, и Лестер случайно увидел его глаза без защиты острые, светло-серые, усталые, но безумно красивые. Или когда Ноа закатал рукава рубашки, обнажив жилистые предплечья с выступающими венами, и Лестер поймал себя на том, что пялится, представляя эти руки у себя на горле. Или когда Ноа, не глядя, поймал брошенный ему нож за лезвие и даже не порезался, спокойно, буднично, как будто это было ничем. У Лестера тогда пересохло во рту.

С тех пор это стало наваждением. Каждую ночь в палатке, под шорох ветра и стрекот цикад, Лестер расстёгивал штаны и брал себя в кулак. Он закрывал глаза и видел Ноа: его острые скулы, вечно поджатые губы, его манеру смотреть поверх очков, как на насекомое. Лестер представлял, как этот рот открывается в стоне, как эти глаза закатываются, как Ноа теряет контроль и это заводило сильнее всего. Он мечтал взять Ноа, грубо, жёстко, чтобы тот наконец заткнулся. Но иногда, в самые тёмные и честные моменты перед сном, Лестер представлял обратное: что Ноа сам возьмёт его. Прижмёт к земле. Заставит подчиниться. От этих мыслей член набухал так, что становилось больно, и Лестер кончал себе на живот, кусая подушку, чтобы не застонать в голос.

Он думал, Ноа ничего не замечает. Он ошибался.

В тот вечер они пошли к морю вдвоём. Солнце садилось, окрашивая воду в медь и ржавчину, воздух пах солью, рыбой и приближающейся грозой. Они шли по самой кромке, волны лениво облизывали ботинки. Лестер говорил без умолку что-то про шторм, про чаек, про какую-то ерунду, но его голос был лишь маскировкой. Его пальцы «случайно» задевали пальцы Ноа, плечо, поясницу. Он подходил всё ближе, сужал дистанцию нахально, планомерно.

Ноа молчал. Только поправил очки и сунул руки в карманы. Это молчание Лестер принял за согласие.

— Знаешь, что я думаю? — Лестер остановился, заступил ему дорогу, оказался лицом к лицу, слишком близко. От него пахло мятной жвачкой и потом. — Я думаю, ты хочешь, чтобы я тебя трахнул.

Он положил ладони на плечи Ноа, медленно провёл вниз, к талии, к бёдрам. Прижался пахом к его бедру, давая почувствовать твёрдость через ткань джинсов. Потёрся нахально, с тихим, довольным выдохом.

— Я всё устрою. Тебе понравится, — прошептал он, почти касаясь губами уха. — Просто расслабься и дай мне...

Он не договорил. Потому что Ноа, не вынимая рук из карманов, резко дёрнул головой вперёд и коротко, сухо въехал лбом Лестеру в челюсть. Хрустнуло. Перед глазами Лестера вспыхнули искры, рот наполнился металлическим вкусом крови.

— Бля... — выдохнул он, пошатнувшись, и тут же получил второй удар, теперь кулаком в солнечное сплетение. Воздух вылетел из лёгких, тело сложилось пополам, и Ноа не дал ему упасть, схватил за шкирку, рванул вниз, бросая лицом в мокрый песок.

— О чем ты мать твою думал? — голос Ноа был ледяным, спокойным, и это было страшнее любого крика. — Думал, будешь меня драть, а я буду стонать и просить?

Лестер попытался встать, но Ноа уже сидел на нём верхом, вжимая колено в поясницу. Схватил за волосы, оттянул голову назад, заставляя выгнуться.

— Я слышал, как ты дрочишь в палатке, идиот. Каждую ночь. Ты думаешь, эти стенки что-то скрывают? — Ноа наклонился к самому уху, его шёпот был как порез бумагой. — Я слышал, как ты стонешь моё имя. Я знаю, что ты там себе представлял.

Лестер замер. Сердце колотилось в горле. Унижение было таким острым, что жгло щёки, но одновременно блядь, одновременно от этого голоса, от этой хватки у него вставал так, что член упирался в песок и пульсировал.

— Я... — начал он, но Ноа рывком отпустил его волосы и ударил ладонью по затылку, вжимая лицом в песок.

— Заткнись. Сейчас ты расскажешь мне всё. Каждую деталь. Каждую свою фантазию. Или я просто свалю отсюда, а ты будешь кончать в кулак, как обычно.

Ноа перевернул его на спину, сел сверху, сжал бёдра коленями. Очки его были перекошены, на стёклах — капли солёной воды, но взгляд был острым, голодным, тёмным. Он расстегнул ремень Лестера, стянул джинсы вместе с бельём, обнажая до боли напряжённый член, мокрый от смазки.

— Говори.

И Лестер заговорил. Сначала сбивчиво, потом всё быстрее, глотая слова, пока Ноа раздевал его полностью, пока его пальцы вдавливались в бёдра, пока он сам расстёгивал свою ширинку.

— Я думал о тебе... я всегда думал... я представлял, как ты берёшь меня... да, я хотел, чтобы ты брал меня... каждую ночь, блядь... я кончал с твоим именем...

— Вот так-то лучше, — Ноа плюнул на ладонь, размазал по члену, навис сверху, опираясь одной рукой на песок. — Теперь получишь.

Он рывком перевернул Лестера на живот, навалился всем весом, раздвинул ему ноги коленом. Пальцы, мокрые от слюны и морской воды, вошли в него грубо, без подготовки, сразу два. Лестер застонал сквозь зубы, рванулся, но Ноа надавил на затылок.

— Молчи. Ты сам этого хотел.

Растяжка была болезненной, торопливой, ровно настолько, чтобы не разорвать. Ноа не ждал. Он приставил головку к сжатому отверстию и толкнулся глубоко, сразу до половины. Лестер закричал, скрёб пальцами песок, закусывал губу до крови. Боль смешивалась с возбуждением в ядовитый коктейль, от которого темнело в глазах.

— Тугой, — выдохнул Ноа хрипло, вгоняя член до конца. — Пиздец какой тугой. И ты ещё думал меня выебать?

Он двигался долго, очень долго. Медленно выходил почти полностью, давая почувствовать пустоту, и резко, безжалостно вгонял обратно, выбивая воздух. Ритм был рваный, злой, но именно такой, о каком Лестер мечтал. Каждый толчок отдавался волной в позвоночнике, трение жгло, но внутри что-то разгоралось, разрасталось, требовало ещё.

— Рассказывай, — требовал Ноа, наваливаясь на него, вбиваясь глубже, до шлепков мошонки о задницу. — Что ты там себе ещё представлял? Как я тебя насилую? Как я заставляю тебя сосать?

— Да... да, блядь... — Лестер всхлипывал, толкался бёдрами навстречу, сам насаживался. — Я хотел, чтобы ты заставил... чтобы ты взял меня силой... как сейчас... я всегда хотел...

— Вот так? — Ноа толкнулся особенно глубоко, задел там что-то, от чего Лестер взвыл.

— Да! Да! Ещё... пожалуйста...

Ноа ускорился. Вбивался в него сильно, ритмично, с животным рыком. Песок летел во все стороны, смешиваясь с пеной накатывающих волн. Лестер кончил первым без рук, от одного только ощущения заполненности и грубости, кончил на песок, выкрикивая имя Ноа как проклятие. Через несколько толчков Ноа тоже сорвался, излился в него, содрогаясь всем телом, впиваясь пальцами в бёдра так, что останутся синяки.

Они рухнули рядом, тяжело дыша, в одних рубашках, мокрые от пота и морской воды. Гроза наконец разразилась, первые капли дождя застучали по песку. Ноа стянул очки, протёр их краем рубашки и посмотрел на Лестера. Тот лежал на спине, глядя в лиловое небо, с распухшей челюстью и совершенно разбитым, но счастливым лицом.

— Я знал, — повторил Ноа тихо, почти без выражения. — Идиот.

— Да, — согласился Лестер и вдруг улыбнулся разбитыми губами. — Но теперь ты тоже знаешь. И что будешь делать?

Ноа помолчал, глядя на море, на дождь, на горизонт, где молнии прошивали тучи.

— Завтра посмотрим, — сказал он и не убрал руку, когда Лестер накрыл её своей, выпачканной в песке.