Нингё-цукумогами

Пожалуй, в первую очередь мне было довольно сложно определиться с жанром. Можно ли назвать эту повесть магическим реализмом? Ведь волшебное здесь так органично вплетено в ткань реальности, что кажется совершенно естественным, но ведь и магия в более классических и привычных вариантах фэнтези тоже является абсолютно естественной частью объективной реальности. Это городское фэнтези? Да вроде и события происходят не в городе. Это мифологическое фэнтези, сочетающее в себе фольклор разных стран в лице русского домового и японской нечисти? Да и вроде бы и волшебство кажется до момента появления Хтона едва ли не робким. Мистика? Да вроде бы волшебное уже слишком нормально для мистики. Как по мне, некоторая жанровая неопределённость идёт "Брошеньке" только на пользу, хотя для себя я её определила скорее как бытовое фэнтези по результатам некоторых размышлений.

Кроме того, первая половина повести написана в ключе весьма жёсткого реализма (поезд, солдаты, азартные игры, контузия, быт) с лёгкими элементами мистики, которые вплетены довольно органично и не вызывают излишних вопросов и которые кажутся настолько естественными, что подвергать их сомнению не хочется. Часть с поездом, на мой взгляд, очень сильна и убедительна. Однако во второй половине, особенно с появлением Хтона и битвой за имение, масштаб резко меняется до эпического фэнтези: появляются гигантские чудовища, оживают земля и океан, вьются магические вихри... И я не могу сказать, что это плохо. Нет, резко ломать посередине произведение и переходить от намечающейся социально-психологической драмы к масштабному фэнтези вполне нормально, но как будто титаническая угроза в лице демона, способного разрушить мир, как-то несоразмерно смотрится рядом с очаровательно-тоскливой историей про брошь, про потерю и про нахождение семьи.

К тому же, с появлением более весомых фэнтези-элементов уже и хочется разобраться в магической системе, хочется понять, а от чего зависит сила Брошеньки и почему она так резко меняется. Хочется и глубже понять мотивацию Хтона, приход которого в тексте обоснован тем, что Брошенька "созрела для магии", но это звучит как будто абстрактно. Почему именно сейчас? Почему демон не забрал её в Японии? Связь между японской чертовщиной и русским демоном интересна, но их взаимодействие могло бы быть раскрыто интереснее. Хтон и вовсе выглядит как стандартный злодей для финальной битвы, которого просто надо запинать и который появился для того, чтобы что-то случилось. Удивило, кстати, и то, что Хтон, тем не менее, боится Брошеньку:

Хтон выглядел растерянно: знай он, с какой силой столкнётся, может, и не заключал договор бы с Мартыновым. Чертовщина из Японии его пугала. 

С другой стороны, когда появляется демон и произведение становится фэнтези, становится меньше вопросов к судьбе Павлова и юридической стороне вопроса. Всё-таки Павлов убивает полковника Серебрянникова на вокзале при свидетелях, но развязка этой линии кажется слишком уж подозрительно лёгкой, особенно в контрасте с суровостью первых сцен. Мартынов просто оплачивает ему побег в Америку. Учитывая контекст, это выглядит немного упрощённо, а тень правосудия исчезает быстро, чтобы не мешать счастливому финалу, который выглядел для меня малость натянутым. Словно после таких жёстких событий и такого начала хотелось прочитать нечто более мрачное и печальное.

Честно говоря, в первую очередь мне не хватило в самой повести текста, и не потому, что мне не нравятся произведения небольших объёмов, а потому, что, ну, хотелось больше текста. Хотелось больше узнать о мире вокруг, хотелось больше событий, больше описаний, больше магии, больше роли иных хозяйственных духов, больше духов в целом, потому что мир, в котором есть реально существующие домовые, выглядит для меня несколько печальным без леших и даже без упоминания таковых. Иногда не хватало текста между смысловыми блоками, и возникало ощущение, что повествование стремительно куда-то мчится, а я не успела осознать что-то одно, как уже произошло и второе, и третье, и пятое, и десятое. Впрочем, это не значит, что "Брошенька" какая-то плохая, просто лично мне как читательнице нравятся чуть более неспешные работы, особенно когда сеттинг, казалось бы, располагает. К тому же, я не считаю, что "Брошеньку" стоило бы превращать в роман, ей очень подходит формат именно повести.

Так, например, мне бы хотелось больше истории Кузьмича, а его образ получился славным. Он своим поведением как бы заземлял магию, и пока вокруг летали вихри и демоны, Кузьмич переживает из-за карандашей и сохранности дома. Этот контраст высокого и низкого, страшного и смешного, очень оживлял повествование.

Однако давайте приступим к тексту и конкретным цитатам.

Прежде всего мне бы хотелось похвалить за приятные языковые находки. Текст, особенно в самом начале, когда герои едут на поезде с войны, крайне симпатичен, и порой проскальзывает какое-нибудь эдакое выражение, которое не только отменно передавало дух мира, но и само по себе было любопытно.

Солдаты возвращались уставшими и потрёпанными, а потому плевали на новости о грохоте в Москве. Плевали на все эти народные настроения. Приближалось неминуемое: поезд мчался в мясорубку домашнего быта, издали казавшуюся забытой наукой. Переменились даже романтичные натуры, чьи жены, по рассказам, были если не героинями сказок, то уж точно единорогами. Никто больше не поглаживал затёртые до дыр фотографии, месяцами дарившие надежду. Чаще и чаще от вагона к вагону звучал один и тот же вопрос: «Где б достать водки?»

Однако как ни старался, а не получалось, накурено было дальше локтя не видать. Гвалт стоял такой, что мыслей собственных не услыхать, и всё же Серебрянников докричался и потребовал, чтобы на стоянке все до единого вышли курить.

Они уходили, дразнясь: «Серебрянников лишился серебреников». 

Раньше строгое офицерское лицо с благородным подбородком внушало уважение, теперь же походило на морду изголодавшегося зверя: оно осунулось, губы скукожились, щёки впали, а вместо огней азарта в глазницах поселилась злоба. Серебрянников порыкивал, часто дышал ртом. Взгляд, который он в сторону не отводил, даже когда врагов руками давил, отныне вечно находился в движении.

Павлова тёрли на удачу, как бронзовую статую. Особо ушлые принимали новые ставки на судьбу Серебрянникова: найдут повешенным или застреленным? А если эти ставки не сыграют, то офицеры решили часть поставленных денег дать Серебрянникову на отыгрыш. А то до Москвы ещё день ходу, а тут такое противостояние!

Не хотелось бы превращать отзыв в сборник цитат, но как же хороши описания поезда, солдат, их быта, игры, самих персонажей!

Очень контрастно передаёт разницу войны и мира словосочетание "мясорубка домашнего быта", и это передаёт, как военный адреналин, к которому неизбежно привыкает человек, сменяется в гражданскую безысходность, от нормальности которой человек не менее неизбежно и трагично отвыкает.

Зацепила меня и живость человеческих описаний, особенно в образе Серебрянникова, и его нездоровая, болезненная одержимость, страсть отыграться и ужас от того, что он вот-вот окажется на грани разорения, передаётся едва ли не зоологично, через сравнение человека со зверем. Насколько мне известно, мало что было страшнее для офицера, особенно благородного происхождения, чем проиграться в карты, ведь потерять в картах можно было и поместье, и жену, и деньги, и реликвии предков.

Даже в суеверно-мистических деталях — например, когда Павлова трут "как бронзовую статую" на удачу или делают ставки на судьбу проигравшего — сквозит какое-то жутковатое, но притягательное очарование текста. И я охотно верю в такой мрачный фольклор игроков и солдат, да и нравится мне то, что автор вовсе задумался о суевериях и ставках.

Запомнились и кое-какие другие описания, особенно сравнение звёзд со следами от иголок:

Успело повечереть. Тонкими белыми иглами проткнули небо, появились крошки-звёзды.

В этом контексте куцым и недостаточным показалось описание леса, не хватило его зловещей хтоничности, не хватило пейзажности надрыва самого Павлова, который после убийства Серебрянникова убегает прочь с вокзала, подальше от места, где совершил такое ужасное злодеяние, убегает в лес. Лес, в сущности, просто стоит немым свидетелем и, наверное, не обязан делать нечто более значительное, но как будто в пропитанном магией, суевериями, всяческими чертовщинами мире, где в поместьях живут домовые, а броши превращаются в русалок, хочется увидеть нечто чуть более мрачное, чуть более осязаемое. В сцене с лесом напрашивалась мистика, но заканчивается срыв Павлова довольно быстро, и его каким-то образом неожиданно находит Костомаров. Конечно, Костомаров в этой сцене хорош, но, если честно, я так и не поняла, как вообще Костомаров Павлова-то отыскал, если тот убежал чёрт пойми куда и забрёл в какой-то лес.

Когда Павлов пробудился, Костомаров сидел рядом с извозчиком и указывал дорогу. Он напоминал капитана, подарившего морю целую жизнь, знающего каждый его секрет. Он указывал то на линии горизонта, которые окрасились лиловым, то в темень леса, где и в самом деле продолжалась дорога.

Не могу не отметить и то, как передана магическая притягательность русалки-из-броши, которая получает очень точное имя-прозвище Брошенька, отменно передающее её суть и раскрывающее историю. Пожалуй, я могла бы поворчать на тему того, что очень хотелось больше говорящих имён, учитывая, что как минимум два персонажа (Брошенька, в том числе со своим будущим-прошлым японским именем, и Серебрянников) их имеют. Вот, например, как показано влияние русалки на человека:

Русалка осторожно потрогала одеяло и после нескольких подсказок укуталась в него и улыбнулась Мартынову так проникновенно, что он позабыл русский язык. 

Брошенька явилась, как ангел во сне: из света, от которого приходилось щуриться, чтобы разглядеть силуэт и лицо, невинность которого сменилась великой серьезностью. Она нахмурила брови, как владычица морей, недовольная непрошеными гостями. Надула губы, которые так манили Павлова и Мартынова, что оба были готовы отправиться за ней на край света. [...] Брошенька напоминала солнце, выжигающее грехи леса. Волны, бьющие животных, смывали с них кровь и злобу, заживляли раны. Настасья оглянула свои руки и одежды, и всё было целёхонькое. Она плакала, не веря, что стала свидетельницей чуда.

К тому же, мне приглянулась и сама идея с тем, какой сущность оказалась на самом деле Брошенька. Сначала я боялась, что мне придётся ворчать на тему странноватой репрезентации нингё, однако поворот с тем, что всё-таки брошка-оборотень в лице Брошеньки оказалась цукумогами, показался мне весьма оригинальным, хотя и следовало ожидать именно такого финала, учитывая все вводные.

— Цукумогами, — повторил капитан и пальцами отцепил кисти Костомарова. — Они бывают такие, сто лет где-то лежат, ждут своего часа, чтобы ожить. А есть и другие, которые потерялись и просто хотят вернуться к своим хозяевам.

Однако встречались и менее порадовавшие меня выражения. Пожалуй, больше всего меня покоробила вот эта фраза:

В чёрных от жадности глазницах бушевало пламя.

Глазницы без глаз по-хорошему будут пустыми и, возможно, такими чёрно-мясными. Но почему они именно чёрные от жадности? Вероятно, имелись в виду всё-таки глаза?

А ещё в какой-то момент мне захотелось посчитать, сколько раз в тексте используются словосочетания "чертовщина из Японии" и "якшаться с чёрной магией". Конечно, есть кое-какая забавная фраза о чертовщине, но к концу повести начало настойчиво казаться, что с чёрной магией можно только якшаться, а вся чертовщина родом из Японии.

— Оттого, что ты повторяешь слово «чертовщина», понятнее не становится! — злился Костомаров.

Несмотря на появившиеся у меня вопросы к тексту, я всё-таки осталась скорее довольна. "Брошенька" в целом читается как эксперимент по скрещиванию военной прозы и сказки. Не все швы, однако, срастаются идеально: реализм начала конфликтует с эпикой конца, а проблемы словно решаются магическим пассом. Но языковая ткань повести, её образность и искренность персонажей перевешивают структурные неровности. Это крепкое, самобытное произведение, которое доказывает: даже в жанре фэнтези главное — не масштаб битв, а человеческие (и не совсем) отношения. Повесть получилась живой, шумной, местами наивной, и я бы прочитала что-нибудь ещё в этом сеттинге. Очень надеюсь, что будут и другие истории!