Никто не умрёт

Один из общих знакомых, тридцатилетний пиарщик с бледно-зелёными волосами, тут же подсел к Немирову и радостно заявил:

— Я нашёл твит, от которого у тебя точно забомбит. Видел сегодня? — И показал телефон.

На экране смартфона существо неопределенного пола с ником Каденция Бульбозавра жаловалось, что его заставляли в школе учить историю, хотя само до сих пор понятия не имеет, кто основал Петербург, и гордится этим фактом.

Немиров, хоть и решил посвятить жизнь живописи, до того учился на истфаке СПбГУ. Он скривил губы и попытался отшутиться, но получилось всё равно, как говорят в этой среде, токсично:

— А как этот человек дожил до своих лет? Он точно умеет подносить ложку ко рту?

Соня подвинулась к нему, попросила посмотреть на экран, вчиталась, пригубила пиво из стакана.

— Что такого? — спросила она. — Ну не знает и не знает.

Тут Немиров впервые за полгода отношений по-настоящему удивился.

Он тоже глотнул пива и не сразу нашёлся что ответить. Потом сказал неуверенно:

— Ну… В смысле? Знать, кто основал Петербург, — это же база. Это учат в первом классе. Ну или в третьем… Мне трудно представить, что подобное можно не знать. Это как не знать, что дважды два — четыре.

— А почему все должны это знать? — спросила Соня. — Разве все обязаны быть такими же, как ты? Ты отучился на истфаке, кто-то решил выбрать другой путь.

— Погоди, стоп-стоп-стоп, — перебил Немиров. — Кто основал Петербург?

— Пётр Первый, конечно же, — будто бы обиделась Соня.

— Вот! — чуть ли не крикнул Немиров. — Ты сказала «конечно же». Значит, это очевидное знание, нет?

Соня глотнула ещё пива, закатила глаза:

— Для тебя очевидное. Для меня — тоже. Но зачем всех заставлять быть одинаковыми? Может, кто-то хочет приносить пользу миру другими средствами. Кому-то интереснее программирование или gender studies. Пусть на этом и сосредоточатся.

 Немиров не нашёл что ответить. Gender studies, Господи! Ещё и с таким жевательным американским акцентом! Он почувствовал, что по-настоящему злится.

Потом, когда суть спора забылась и компания заговорила о чём-то ином, Немиров, уже слегка захмелевший, наклонился к Соне и сказал:

— Ну сама посуди. История — это же не просто известные факты. Надо знать культурный контекст, в котором ты живёшь, понимать общество, в котором существуешь… Как можно не знать своей истории? Не зная прошлого, ты не поймёшь настоящего и тем более — будущего. А история Великой Отечественной? Блокады? Холокоста? Мне как-то даже странно объяснять. Не знаю…

 Он выпил ещё и сказал, уже глядя перед собой:

— Я не хочу жить в обществе, где считается нормальным не знать, кто основал Петербург.

— Ты когда успел стать таким пафосным? — улыбнулась Соня. — Если ты не заметил, мир немножечко, самую-самую малость меняется. Вот, например, один человек знает тысячу и один факт из истории средневековой Фландрии, а другой даже не знает, что такое Фландрия. Это что, делает его хуже?

— Не делает, конечно, — согласился Немиров. — Но незнание таких базовых вещей, как Пётр Первый, основавший Петербург… Извини, но вот это — да, делает хуже.

Соня хмыкнула и замолчала.

 Немиров очень не любил настолько обострять дискуссию, но уже не мог сдержаться. Воздух за столиком сгустился, и ему захотелось как-то сбавить пафос, разрядиться дурацкой иронией, но Соня успела усугубить ситуацию.

— Тебе кажется диким, что кто-то не знает основателя Петербурга, — сказала она. — А вот мне кажется диким, когда люди берут на себя право решать, кто лучше, а кто хуже.

— А знаете, кто ещё считал одних людей хуже других? — засмеялся один из парней за столом, но на его попытку раз рядить обстановку заезженной шуткой про Гитлера никто не обратил внимания.

— Ладно. — Немиров пожал плечами. — Наверное, я перегнул. Давай замнём. Не о взглядах же ругаться?

— При чём тут это? — не унималась Соня.

Немиров усмехнулся. Только что он хотел максимально сгладить конфликт, но обострение вышло само собой.

— При чём? А когда ты не захотела ехать со мной в Крым, взгляды тоже были ни при чём?

Соня обиженно закатила глаза, допила стакан пива и попросила следующий. За столом повисла тишина.

Её решился прервать один из приятелей.

— Никит, а ты что, в Крым хотел? — спросил он тихо.

— Ну да, — сказал Немиров. — Я там был осенью четырнадцатого.

Соня хмыкнула в сторону:

— Нашёл чем хвастаться.

Тут Немиров понял, что Соня, его нежная Соня, с которой они прожили столько прекрасных моментов с мая этого года, как только доходит до главного, в суждениях своих становится резка и категорична и явно не собирается мириться с тем, что он говорит.

Он будто физически ощутил эту стену, которая всегда была между ними, но только сейчас стала очевидной и явственной. Он ничего не ответил. Продолжил пить пиво. Вскоре общение сгладилось, вечер по шёл своим чередом: пели дурацкие песни, слушали Ирину Аллегрову, много курили на выходе из бара, ёжась от холода. Даже целовались на улице.

В два часа ночи Соня устала кутить и поехала к себе домой. Немиров отправился к себе.

Наутро, только разлепив глаза и нащупав телефон, он тут же написал ей в «телеге»: «Душа моя, как ты? В порядке?» Соня очень долго, минут пять, печатала ответное сообщение.

Немиров напрягся. Как выяснилось, напрягся не зря.

«Прости, солнце, — писала Соня. — Я всю ночь не спала. Летом мы никуда не поедем. Я бы хотела взять паузу в отношениях».

Немиров, к собственному удивлению, ничего не почувствовал, лишь удивлённо хмыкнул и почесал затылок.

«Паузу? Подожди. Ты чего? На сколько?»

Ответ пришёл сразу:

«В идеале, конечно бы, навсегда».

Читать дальше в книге...