Никому не говори

Пахло сухими сосновыми иглами и пылью — в конце августа в пионерском лагере «Искра» жара держалась даже под вечер. Пионеры маршировали на плацу. Где-то вожатые наспех подгоняли ребят под объявление из динамиков: «Товарищи! Через десять минут сбор на линейке!»

А за спортплощадкой было тихо. Здесь редко кто ходил — кроме дежурных да одного «уклониста».

На старой скамейке из сухого, потрескавшегося дерева сидел Дилан, пиная носком пыльных кед застрявший в земле камень. Он оказался в пионерлагере по путёвке от школы — как победитель олимпиады по литературе. Не отказался он только потому что отказаться — значит вызвать вопросы. Да и классная руководительница сама отнесла заявление, сказав, что «таким, как ты, надо подавать пример». Сначала он воспринимал это всё с интересом и даже радовался. Родители гордились своим сыном, а это главное. Но, тут он очень быстро в этом всём разочаровался.

Пионерский галстук сейчас был стянут и неаккуратно лежал на коленях, наверняка помялся. «Красный галстук — знак чести. Снимешь — подумай, достоин ли ты его снова надеть». Твердила мама. А ещё, какая-то занудная, особо активная пионерка, любящая повторять строчки Щипачёва, как там было то? «Как повяжешь галстук, береги его: он ведь с красным знаменем. Цвета одного.» Сейчас, увидев Дилана, она наверняка бы навела вороху. Противная, до скрипа зубов. Так и хотелось подергать за её рыжие косички — чтобы позлить.

— Ты чего тут один? — неожиданно раздался звонкий голос.

Лололошка вышел из-за дерева, будто поджидал. Лицо — как всегда светлое, чуть веснушчатое, с той самой улыбкой, что вечно сбивала с толку: искренняя, но как будто что-то утивающая.

Он был странный. Вроде пионер до мозга костей. Всегда по форме, всегда при деле. Первый в колонне, голосистый, помощник вожатых и любимец младших. Но, при этом, было в нем что-то ещё. Проскальзывало в нем иногда что-то не по-пионерски дерзкое.

— А ты чего? — Дилан даже не повернулся. В голосе его — привычная колкость. Сжав зубы, он воровато огляделся. — Шпионишь? Тебя отправили ловить тех, кто на линейку не идёт?

— Не-а. — Протянул Лололошка, отрицательно покачивая головой, и уселся рядом, подтягивая к себе ноги.

Скамейка скрипнула и опасно прогнулась под весом ещё одного, достаточно крепкого тела. Подбородок — на разбитых коленках, руки обвили ноги. Каштановые волосы растрёпаны, взгляд устремился куда-то в небо. Галстук был повязан криво. За такое и нагоняй получить от вожатых недолго, неговоря уже о том, чтобы и вовсе его снимать и небрежно бросать, как сделал это Дилан. Но, от этой мелочи он немного расслабился.

— Почему ты так решил?

— Ну, мало ли. — Дилан пожал плечами, пробегаясь взглядом по шраму на щеке собеседника. — Ты же вон какой — вожатые тебя только так хвалят. «Товарищ Лололошка — образец пионерского трудолюбия и преданности». — Дилан изобразил кавычки руками и скорчил рожицу, изображая кого-то из старших. А затем закатил глаза. — Мало ли, докладываешь там кому…

В ответ ему досадно усмехнулись:

— Всё еще думаешь, что я такой?

Дилан видел, что в Лололошке жила какая-то легкая насмешка, внутренняя вольность, неуловимая, как ветер в зарослях рябины. Иногда из кармана его шорт выглядывал уголок клетчатой ткани — шахматный узор, чёрный с голубым. Не по уставу, не по форме. Символ чего-то личного. Когда они так оставались вдвоём, он мог внезапно вытащить этот лоскуток и, словно в игре, завязать Дилану на шею вместо красного галстука. А потом он склонял голову, прикладывал палец к губам — «тссс». И эта тишина между ними казалась громче любых песен с пионерской зорьки.

— Не знаю. — Дилан пожал плечами. Честно. — Не могу понять какой ты. Ты просто…чудной. Строишь из себя образцового пионера, а сам вечно ко мне липнешь, причем давно понимая, что из-за меня у тебя могут быть проблемы. — Дилан скосил взгляд. — В первые дни я вообще думал, ты специально клеишься. Проверяешь. Смотришь — не антисоветский ли я.

— Смешной ты. Мне просто нравится с тобой. — Он наклонил голову, посмотрел куда-то в траву под ногами собеседника.

Дилан в недоумении приподнял бровь, оставляя наконец несчастный камень в покое.

— Рядом с тобой много ребят и поинтереснее меня, будь то вожатые или ребетня из других отрядов. Чего ты за мной увязался-то?

Вдалеке послышался дружный хор детсктх голосов, поющих «Пусть всегда будет солнце».

— Ты может не придаешь этому значения, но ты — один из немногих, кто говорит честно. Даже когда ерничаешь. А это…редкость. Не бояться говорить правду. Я вот боюсь. — Лололошко широко улыбнулся, указывая на себя пальцем. В каштановых вьюнах запуталась несчастная мошка, словно попала в ловушку. Недолго думая, Дилан со всей показной брезгливостью, потянул руку, чтобы стряхнуть её с отросших волос товарища, а затем небрежно фыркнул:

— Ты всё это выдумал. Тебе кажется.

Повисло молчание. Издали в очередной раз донесся дружный крик ребят из младших отрядов «Из искры возгорится пламя!». Дилан закатил глаза.

— Надоело всё это. Когда уже конец смены.

— А я не хочу, чтобы она заканчивалась, — тихо сказал Лололошка, почти себе под нос. — Потому что после смены я не смогу вот так просто посидеть с тобой.

Он замолчал, глядя перед собой. Потом добавил с заговорщической улыбкой:

— Никому не говори, — прошептал Ло, в глазах будто что-то сверкнуло, — Но ты мне интереснее всех этих линеек, девчонок, дискотек, кружков и вечерних костров с песнями про партию.

Дилан застыл, а во рту пересохло. Лололошка не дожидаясь ответа встал, отряхнул шорты и уже было шагнул прочь, но на секунду остановился. Наигранно что-то обдумывая пару секунд, он добавил, протягивая руку:

— Пошли на линейку. Я тебя отмажу, а ты за это поможешь мне завтра.

Под звуки горна пионеры выстраивались по отрядам. Тёплый вечерний воздух пах гарью с костровой поляны, хвоей и мятной зубной пастой. Где-то вдалеке хлопали дверями — кто-то в последний момент вспоминал про пилотку. Они шли бок о бок, сквозь всю эту суету — мимо младших отрядов и вожатых.

— Стой, — сказал вдруг Лололошка.

Он развернул Дилана к себе, пригладил пилотку, быстро поправил галстук, подтянул узел повыше. Так буднично, игнорируя символику этой красной шейной косынки. Кто-то другой на месте Дилана тут же бы громко воскликнул «Не трожь рабоче–крестьянскую кровь!». Но для него защищать этот кусок ткани было не от кого, тем более не от Лололошки.

— Всё, теперь ты прям как с плаката: «Пионер — всем ребятам пример!», — подмигнул чуть улыбаясь и задержал взгляд на лице напротив.

Дилан буркнул благодарность. Уши у него вспыхнули, но он не отводил взгляда. Лишь сжал чуть сильнее красную гвоздику, которую недавно выдали вожатые для возложения к памятнику. Символ памяти.

Лололошка бодро шагал по тропинке, вытягивая руку с красным флажком ввысь. На нём крупно золотели цифры: 9-9-3. Девятый отряд, девятый состав, третья смена. Так шифровались списки.

Рука сжимала древко крепко. Но, не крепче, чем другая сжимала холодную руку Дилана, который с безучастным лицом вышагивал рядом. Слегка отставал, но не отпускал.

Они вышли на плац под первые аккорды «Орлёнка», и солнце, словно по команде, окрасило и без того алые флаги багрянным светом.

— Девятый отряд, за мной! — крикнул Лололошка, подняв флажок.

Они зашагали — шаг в шаг, рука в руке. Шагали под флажком. Шагали в последний раз. Шагали, провожая август, этот вечер, это лето.

Вдруг захотелось, чтобы всё ещё было впереди — и чужой звонкий голос, и нелепые каштановые вьюны, и разбитые коленки, и вечерние откровения на старой скамейке.

Дилан крепко сжал гвоздику — как будто верил, что если удержит её, то удержит и это лето. Всё-таки что-то заставляло этого желать.