Никчёмный

Руслан знал, что будет больно. Знал заранее — по тому, как Даня вошёл в квартиру, как бросил ключи на стол, как даже не посмотрел в его сторону. По тому, как хлопнула дверца шкафа, как заскрипел стул, как тяжёлые шаги раздались в коридоре. Руслан сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел в телефон, хотя ничего не видел — экран расплывался, буквы прыгали. Он ждал. Как всегда ждал.

Даня вошёл в комнату. Остановился в дверях. Посмотрел на него — холодно, пусто, будто на вещь. Руслан поднял голову и попытался улыбнуться.

— Привет. Как дела?

Даня не ответил. Прошёл мимо, сел за стол, открыл ноутбук. Тишина. Такая, что звенело в ушах. Руслан сглотнул и снова заговорил — тихо, осторожно:

— Я ужин приготовил. Макароны. С сыром. Ты любишь.

— Не хочу, — бросил Даня, не оборачиваясь.

— Но ты весь день на учёбе, наверное, голодный…

— Я сказал, не хочу. Ты что, не слышишь?

Руслан замолчал. Руки сами собой сжались в комок — он даже не заметил. Он знал этот тон. Знал, что после него — либо крик, либо удар, либо холодное, уничтожающее молчание. Все три варианта были плохими. Все три он проходил уже не раз.

Он встал. Медленно, будто под водой. Подошёл к Дане. Положил руку ему на плечо — лёгкую, почти невесомую. Просто чтобы коснуться. Просто чтобы почувствовать, что тот ещё здесь, ещё рядом.

Даня дёрнулся.

— Не трогай меня.

— Дань, я…

— Я сказал, не трогай!

И — резко, неожиданно — толкнул. Руслан отлетел назад, ударился спиной о край кровати. Боль прострелила от лопатки до поясницы. Он задохнулся, прижал руку к спине, посмотрел на Даню — снизу вверх, широко раскрытыми глазами. В них не было злости. Не было обиды. Только страх — и что-то ещё. Что-то, что Даня ненавидел больше всего. Что-то, что он называл жалостью к себе.

— Чего смотришь? — спросил Даня. — Больно? Ну так не лезь.

Руслан не ответил. Он знал: если ответить — будет хуже. Если заплакать — будет ещё хуже. Если промолчать — может, пронесёт. Он медленно поднялся, держась за кровать. Спина горела. В горле стоял ком. Он хотел уйти — в другую комнату, в ванную, куда угодно. Но ноги не шли. И он остался. Как всегда остался.

Даня смотрел на него. Долго. Потом сказал — тихо, почти спокойно:

— Ты никчёмный.

Руслан вздрогнул. Это слово он слышал уже столько раз, что оно должно было перестать ранить. Но не перестало. Каждый раз — как нож. Каждый раз — как в первый.

— Ты ничего не можешь. Ни готовить, ни учиться, ни быть нормальным. Ты просто висишь на мне. Как груз. Как балласт. Я из-за тебя устаю. Я из-за тебя не могу нормально жить.

Руслан слушал. Стоял и слушал. И в груди что-то сжималось — медленно, туго, будто там была резинка, и кто-то её натягивал всё сильнее. Он хотел сказать: «Неправда. Я стараюсь. Я готовлю. Я убираю. Я жду тебя. Я люблю тебя». Но слова застряли. Потому что он боялся. Боялся, что Даня ударит снова. Боялся, что закричит. Боялся, что уйдёт — и не вернётся. И это было страшнее всего. Страшнее боли. Страшнее унижения. Страшнее слова «никчёмный».

Потому что Руслан любил его. Любил так, как, наверное, не должен был. Любил до тошноты, до боли, до пустоты. Любил, даже когда Даня поднимал на него руку. Любил, даже когда тот говорил ему, что он никто. Любил, даже когда понимал, что это неправильно. Понимал — и всё равно любил. И это было самое страшное.

Даня встал. Подошёл. Руслан сжался — инстинктивно, всем телом. Но Даня не ударил. Он взял его за подбородок, поднял голову, заставил смотреть в глаза.

— Ты меня понял? — спросил он.

Руслан кивнул. Еле-еле.

— Скажи.

— Понял, — прошептал Руслан. Голос дрожал. Глаза жгло.

— Что ты понял?

— Что я… никчёмный.

Даня отпустил его. Отвернулся. Сел обратно за ноутбук. Будто ничего не было. Будто он не только что не сказал брату — нет, любимому человеку — что тот ничего не стоит. Будто не толкнул его. Будто не сделал больно.

Руслан стоял посреди комнаты. Спина ныла. В горле стоял ком. Слёзы — горячие, злые, беспомощные — подступали к глазам, но он не давал им выйти. Нельзя. Если заплакать — будет хуже. Всегда хуже. Он это знал.

Он медленно пошёл на кухню. Сел на пол — там, где никто не видел. Прижал колени к груди. И только тогда заплакал. Тихо, беззвучно, закрывая рот ладонью, чтобы Даня не услышал. Слёзы текли по щекам, капали на колени, на футболку. Он плакал и думал: почему? Почему он такой? Почему не может уйти? Почему возвращается снова и снова? Почему ждёт его, готовит ему ужин, терпит его руки, его слова, его холод? Почему любит его? Зачем?

Ответа не было. Был только ком в горле, боль в спине, и тишина в квартире — та самая, которая звенела в ушах.

Потом он умылся. Посмотрел в зеркало — на красные глаза, на дрожащие губы. Собрал себя. По кусочкам. Как всегда. И вернулся в комнату. Даня сидел за ноутбуком. Не обернулся. Руслан лёг на кровать. Отвернулся к стене. Закрыл глаза.

Ночью Даня лёг рядом. Обнял — крепко, тепло, как раньше. Поцеловал в затылок. Прошептал:

— Прости. Я не хотел.

И Руслан — глупый, слабый, любящий — поверил. Как верил всегда. Как будет верить снова. Он повернулся к нему. Уткнулся лицом в грудь. И почувствовал, как что-то внутри отпускает. На время. До следующего раза. До следующего слова. До следующего удара. До следующего «ты никчёмный».

Он знал, что это повторится. Знал, что будет больно. Знал, что не уйдёт. Потому что любил. Потому что не умел иначе. Потому что где-то в глубине души верил, что Даня изменится. Что всё наладится. Что однажды тот посмотрит на него и скажет: «Прости меня. Я люблю тебя. По-настоящему. Без боли».

Он ждал этого. Каждый день ждал. И каждый день оставался.

Утром он снова готовил завтрак. Снова улыбался. Снова говорил «доброе утро». Даня снова не отвечал. Снова смотрел в телефон. Снова уходил, не попрощавшись.

А Руслан оставался. Один. В пустой квартире. С остывшим чаем и синяком на спине, который он прятал под футболкой. И с надеждой — глупой, бесполезной, — что сегодня будет лучше. Что сегодня Даня скажет что-то доброе. Что сегодня его не ударят.

Сегодня не ударили.

Но сказали.

И это было почти так же больно:/

Пипеццццц