Никаких тревог - 1
wildwriterУвидев Дань Фэна, с интересом осматривающего лагерь, Инсин всё ещё не мог поверить в реальность происходящего.
— Чем ты здесь питаешься? — спросил Дань Фэн вместо приветствия. — И вода. Не говори мне, что пьёшь воду из этой канистры.
— Я...
— Даже отфильтрованная и кипячёная, она всё равно пагубно скажется на твоём здоровье, если будешь пить её каждый день.
Инсин, повторяя позу гостя, скрестил руки на груди и ответил, еле сдерживая дурацкую улыбку:
— Я тоже рад тебя видеть, господин Верховный старейшина Лофу. Чем обязан столь высокому визиту?
Дань Фэн различимо цокнул. Снова осмотревшись, он спросил:
— Ты живёшь здесь постоянно?
— Постоянное жильё выше, а здесь — временные палатки. Мы работаем сменами: десять дней внизу, пять наверху, потом пять выходных. Можем даже провести их на Яоцине.
— Скверно, — Дань Фэн покачал головой. — Я побеседую об этом с мастером Гуншу.
— Нет, — вот теперь Инсин напрягся всерьёз. — Не побеседуешь.
— Что же мне помешает? — гость удивлённо вскинул брови.
— Моего «нет» недостаточно?
— Инсин, — он поморщился.
— Я не шучу. Одно слово мастеру Гуншу, и...
В горле некстати запершило. В чём Дань Фэн был абсолютно прав — это место не годилось для долгого пребывания. Страдали здесь даже представители долгоживущих видов, даже люди Сянчжоу, способные вынести вообще что угодно, не говоря уже о тех, чья продолжительность жизни по меркам Альянса была столь коротка.
— И?
— И я решу, что ты вслед за Байхэн до сих пор считаешь меня юнцом, неспособным нести ответственность за свои ошибки.
— В таком случае, позволь выразить мнение, что всё это, — Дань Фэн взмахнул рукой, и лагерь на фоне его роскошных одежд показался особенно убогим, — слишком суровая плата за нелепую интрижку с человеком, который, к тому же, на поверку оказался тем ещё подлецом.
— Это ещё не доказ...
— Доказано, — припечатал он. — Сегодня я был на аудиенции у генерала Яоцина и получил недостающие данные. Также генералу Лофу отправлены сведения о приключениях господина «подмастерья» на Фанху, Юйцюэ и Чжумине. Уверен, это значительно ускорит расследование и признание тебя пострадавшей стороной.
Инсин слушал это и боялся даже вообразить, с каким напором его нежный друг во время встречи Верховных старейших насел на остальных потомков великих драконов, что те сочли меньшим злом подергать за ниточки на своих кораблях и предоставить ему необходимую информацию.
— Ты не рад? — Дань Фэн склонил голову к плечу.
В его холодном нравоучительном тоне наконец мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее флирт.
— Тебе озвучить пристойную версию или...
— «Или», разумеется.
— Медок, фантазия отказывает мне, когда я пытаюсь представить, как сильно ты всех там заебал.
— Не выдумывай, — Дань Фэн отмахнулся. — Всего лишь списал давним знакомым несколько не менее давних долгов, но не расстраивайся, мы делаем это лишь за тем, чтобы набрать новых обязательств друг перед другом, — его надменное лицо вдруг стало грустным: — Так проще помнить о связи между нами, которую не постичь в облике человека.
Как же в этот момент захотелось взять его за руку или — того хуже — обнять, утешить так, будто они были равны. Но Дань Фэн, во-первых, не любил внезапных прикосновений. А во-вторых, Инсин не знал, позволено ли ему теперь вообще касаться прохладных ладоней, воображая всякие глупости вроде того, что однажды дело зайдёт дальше. Он правда неприятно влип. По версии Байхэн — влип легендарно. Почти как время от времени влипала она. В её исполнении «влип легендарно» звучало комплиментом, и вместе с ней Инсин даже сам над собой смеялся, однако ими двумя и ограничивался список тех, кто находил такой талант забавным. Пусть теперь Дань Фэн пренебрежительно назвал случившееся «нелепой интрижкой», первая его реакция была совершенно другой: чрезмерно острой, слишком похожей на ревность, — хотя обычно он даже не упоминал, что как-то интересуется наличием или отсутствием половых партнёров у Инсина.
«Или все эти годы Медок умело скрывал своё недовольство?»
Справедливости ради, последний роман действительно не стоил и сотой части такого пристального внимания светской публики Лофу, но стараниями неизвестных сплетников из заурядного любовного приключения с коллегой по проекту преобразился в «бесславное падение молодого гения», который чуть ли не круглосуточно пялит в зад «своего первого же подмастерья» прямо возле Печи сотворения. Да, формально Инсин значился куратором работы, а Джун Хи — автором изобретения, самонадеянно решившим штурмовать Отдел регистрации, не пройдя все круги ада обучения в Комиссии по ремёслам, но они разделили роли таким образом, чтобы сократить сроки рассмотрения заявки с весьма расплывчатого «мы с вами свяжемся» до обозначенных в регламенте шестнадцати недель. Так делали абсолютно все мастера! Не от широты души, разумеется, а всего лишь за «скромные проценты» от последующей продажи патента дельцам из КММ. Не грешил, пожалуй, лишь мастер Гуншу — единственный, кто по итогу открыто вступился за Инсина, кто потом подсказал способ побыстрее восстановить репутацию.
Сама по себе репутация мало волновала Инсина, но он надеялся, Дань Фэн оценит приложенные усилия и если уж не простит сразу, то хотя бы расскажет, что именно во всей этой истории задело его так сильно — до ссоры, до неприкрытого гнева, до яда в каждом слове. По словам Байхэн, сплетники на Аптекарском рынке, пользуясь длительным отсутствием Верховного старейшины, теперь возле каждого прилавка без всякого стеснения гадали, чем в итоге закончится размолвка с «вероломным нежным другом» и насколько широкий круг лиц может пострадать, попав «холодному дракону под горячую руку». Подруга снова веселилась, а вот Инсину впервые за много лет стало по-настоящему тоскливо и тошно. С большинством своих мужчин он познакомился ещё в пору ученичества, совершенно случайно, в очереди возле одного и того же ларька с уличной едой, где по необъяснимой местной традиции ближе к ночи собирались такие же уставшие, порой неделями не выходившие за пределы Комиссии по ремёслам подмастерья, чтобы найти собутыльника или назначить свидание — в зависимости от превалирующего на данный момент интереса. Инсин не был ни выдающимся обольстителем, ни тем более сердцеедом, а был лишь безнадёжно влюбленным дураком, который за восемь лет с момента своего нелепого признания так и не смог понять, какое место занимает в жизни Дань Фэна. Возможно, всё, на что ему следовало надеяться с самого начала, — это бесконечно шутить о том, какие они нежные друзья и как прекрасен и недостижим его Медок.
— Инсин?
— Тяжёлый был день, — он мотнул головой. — Раз местная вода тебя не устраивает, предлагать чай не рискну, но можем посидеть внутри. Не думаю, что это потянет на неуместное приглашение домой, — Инсин приподнял полог, закрывающий вход в палатку. — Здесь, честно говоря, проходной двор. Нам с мастером Гуншу позволили не делить временное жильё со сменщиками лишь в виде огромного исключения.
— Что за неуважение к личному пространству!
— Специалистов и рабочих нужно много, а места под лагерь слишком мало.
— Как всегда у КММ.
Внутри палатки Инсин привычно сгорбился, чтобы не врезаться лбом в шаткий устаревший каркас, вероятно, заставший ещё времена рождения Вселенной, и на секунду позавидовал Дань Фэну, который без проблем стоял в полный рост.
— Здесь просторнее, чем я ожидал.
— Смешно, смешно.
Ещё полшага, и они упёрлись бы коленями в подобие кровати, которую Инсин собрал с помощью такой-то матери из подручных материалов на силе ненависти к выданному для сна гамаку. Справа возвышался кусок местной уникальной породы, служивший одновременно изголовьем и столом. Слева, в ногах, располагался стеллаж, заваленный инструментами и немногочисленными личными вещами. На этом место в палатке заканчивалось.
— Разве я смеюсь?
— Медок, мы внутри ебаного метеорита, даже ниже основных шахт.
Дань Фэн легонько похлопал его по спине, сказав:
— Я скучал по твоему сквернословию.
— Кхм… Извини, скоро перестану, просто... нужно переключиться.
— Какое место, такая и песня. Что за чай ты хотел предложить?
— Мастер Гуншу привёз с собой «Мелодию лунной ночи».
— В душе он всё тот же романтик, — Дань Фэн улыбнулся вполне искренне. — Ладно, наполни ёмкость для кипячения, и я очищу воду как следует, а пока — устроюсь на этом восхитительном ложе.
— Стой-стой-стой! — воскликнул Инсин, увидев, что тот не шутит. — Подожди! — он схватил со стеллажа герметичный мешок, вытряхнул из него мешок поменьше и уже оттуда достал свою рубашку для подъема на ярусы с постоянным жильем, после чего постелил её поверх одеяла. — Теперь можешь присесть, иначе вся одежда будет в пыли.
— Она уже вся в пыли.
— Будет ещё больше в пыли. Будет настолько в пыли, что никакие облачные гимны не смогут её спасти.
Сказав это, Инсин поспешил за водой, не дожидаясь ответа.
Столик, позаимствованный на половине лагеря, где обитал мастер Гуншу, едва уместился перед кроватью. Пока Дань Фэн благосклонно разглядывал старинный чайный набор, Инсин передал ему единственный подарок, который смог отыскать за остаток смены. Холеные брови взметнулись вверх:
— Настоящие липкие шарики?
— Да, выменял у одного видьядхара. Хвастался как-то при мне, что подруга посылает их ему. Он поворчал, конечно, но сделка его устроила, так что липкие шарики здесь. Всего три, но все твои.
Дань Фэн весело сощурился:
— Тот видьядхара разве не сказал, что их едят по одному за раз?
— Будем честны, я вообще не представляю, как это можно съесть. Но раз едят по одному, то два тебе в дорогу.
— Ай-ай, уже прогоняешь? Мы только начали.
— Если хочешь успеть на последний лифт, времени у нас правда не так много, — чтобы оставить гостю личное пространство, предписанное этикетом, Инсин то и дело елозил, вжимаясь спиной в камень-изголовье. — Потом будет технический перерыв на несколько часов.
— А если я скажу, что хочу остаться?
— Боюсь, я не смогу развлекать тебя разговором так долго, — он покачал головой. — Завтра тоже будет тяжёлый день. Мне нужно поспать хотя бы три часа.
Повисла тишина, в тягостном давлении которой Инсин пожалел, что как следует не подумал над формулировками и что его слова могли прозвучать с пренебрежением. Лицо Дань Фэна вновь застыло в холодном выражении — и тем неожиданнее оказалось то, что он в итоге произнёс:
— Понимаю, сегодня мне следовало начать с извинений.
— Начать с извинений? — Инсин порядком растерялся. — Но за что?
— Оставь притворство, ты знаешь за что, — голос звучал глухо и тяжело. — С той нашей ссоры мы почти не переписывались. Ты даже ни разу не прислал мне дурацкого видео с механическими жабами или нового мема. Совсем на тебя не похоже.
— Э-эмн…
— Позволь закончить, — остановил Дань Фэн. — Пусть я до сих пор считаю, что ты поступил неправильно, проигнорировав моё нежелание видеться и выследив меня в тот день, однако ты всё равно не заслужил тех жестоких слов, сказанных мной в приступе гнева. Не солгу, даже если скажу, что за все годы жизни в нынешнем воплощении я не встречал другого настолько же вежливого, терпеливого мужчины. Ты многое мне прощал, а я… Поддавшись дурным чувствам, я нарушил своё же слово. Сказал, ты волен приятно проводить время с кем хочешь, и в этом же обвинил. Пьющему Лу… кхм, то есть, мне следовало лучше держать себя в руках.
Он замолчал. Инсин смотрел на него, изумлённый как пространной речью, подошедшей бы больше для обращения к старомодному наставнику, так и невероятно грустным лицом с выражением полной покорности судьбе. Неужели так ему приходилось просить прощения за свои выходки в юные годы? Неудивительно, что теперь Дань Фэн так редко извинялся! Инсин скорее умер бы, чем пережил хоть одно подобное унижение. Не в силах больше наблюдать это, он пробормотал:
— Перестань, не нужно. Если кто-то и должен теперь чувствовать вину, то только я: повёл себя как отъехавший, как... Рх-х, противно вспоминать!
— Ты молод.
— Молод? Медок, опомнись, мне под тридцать! Я... Да я почти старик! — словно в подтверждение своих слов, Инсин закашлялся и, кое-как совладав с першением в горле, сквозь выступившие от напряжения слёзы просипел: — Видишь, весь уже разваливаюсь.
— Твой кашель не связан с возрастом, — немедленно возразил Дань Фэн, словно забыв, что только что извинялся. — Я слышал его уже у многих, и это мне не нравится. В шахтах работает много иномирцев. А лисий народ и видьядхара? Не проводилось никаких внятных исследований, насколько опасно длительное пребывание здесь. Я видел только отписки от КММ, что никогда не сулит ничего хо… — он нахмурился. — Так, подожди, мы ведь говорили не об этом!
— Лучше уж говорить об этом.
— Пожалуйста, — прохладные пальцы дотронулись до руки Инсина, — если простил меня, позволь остаться. Нужно спать — спи. Я не буду мешать. Посижу рядом.
Инсин даже не был уверен, правильно ли услышал сказанное — такое его охватило волнение от этого лёгкого прикосновения. Не веря своему счастью, он накрыл ладонь Дань Фэна второй рукой.
— Обещаю, — голос задрожал, будто снова принадлежал мальчишке, некогда столь опрометчиво открывшему свои чувства непостижимому существу, заключённому в человеческое обличье, — больше никаких...
— Инсин, — мягко остановил Дань Фэн, — я просил прощения не ради невыполнимых обещаний. Ты молодой мужчина, даже если накопившийся опыт заставляет тебя чувствовать себя старше своих лет. Воздерживаться ни к чему. Если вычеркнуть часть с обманом, разве с этим человеком тебе было плохо?
Вопрос, честный ответ на который вызывал внутри столько же тупого раздражения, сколько и сами воспоминания. Помолчав, Инсин всё же признался:
— Не уверен, что с ним мне было так уж хорошо.
Рука Дань Фэна напряглась, стала холоднее. Вспыхнувшие лазурные искры обрисовали его фигуру.
— Он грубо обходился с тобой? Заставлял делать что-то, что тебе не нравилось?
— Нет-нет, не в этом смысле! Медок, у нас всё было по согласию, просто... — Инсин вздохнул: — Знаешь, в ученичестве мне казалось, что жизнь мастера по ремеслам на Лофу — заоблачная сказка, но вот я стал им, и теперь могу сказать только, что это какой-то непрерывный поток безумия!
Дань Фэн расхохотался, его смех был громким и немного жутким в своей неожиданности, словно сорвавшаяся стая летучих мышей. Быстро опомнившись, он прикрыл рот ладонью, но всё равно смеялся — уже тише, не размыкая губ, — и теперь это походило всего лишь на зловещее бульканье алхимического аппарата. Тоже усмехнувшись, Инсин продолжил:
— После таких безумных дней не хочется уже никакой близости, понимаешь? Хочется прийти домой и рухнуть спать или ограничиться одним разом, а не устраивать марафон до середины ночи. Даже когда я устаю не так сильно, порой… нет настроения, вроде того. Хочется полежать в кровати одному, подумать о будущих проектах или о нынешних, а если и вдвоём, то хотя бы болтать о чём-нибудь, не связанном с сексом.
— Я говорил, — заметил Дань Фэн, — мужчины Сянчжоу не скоро остывают настолько, чтобы думать в постели с любовником о чём-то ещё. Если это стало тяготить тебя, не нужно им потакать.
— Раз это стало тяготить меня, — Инсин сглотнул от волнения, — может, настало время вернуться к тому нашему разговору?
Не отпуская его руки, Дань Фэн покачал головой:
— Не уверен, что и теперь не покажусь тебе излишне холодным. Если позволишь, отложим этот разговор ещё на некоторое время?
— Конечно, Медок.
Поглаживая прохладные пальцы, Инсин нашёл силы улыбнуться. Впервые он открыл свои чувства давным-давно — едва перешагнув черту совершеннолетия — и тогда в похожем ответе Дань Фэна увидел лишь вежливый отказ, однако со временем убедился, что в случае с видьядхара подобные отговорки не имеют двойного дна. Не столь уж многие драконорожденные вступали в романтические связи, но если делали это, то все как один в приватных разговорах называли себя холодными рыбами и без конца сокрушались об этом. Среди обучающих программ Комиссии по алхимии для них существовал даже специальный курс — не шарлатанский, одобренный мудрейшими, — где опытные наставники обучали страдальцев тонкостям сексуального взаимодействия с другими видами! Жаль, в природе не существовало никаких пособий о том, как доставить удовольствие самим видьядхара. Насколько смог понять Инсин, идея физической близости как таковая не была им чужда, но практика редко выходила за пределы Чешуйчатого ущелья.
— И ещё, — строго сказал Дань Фэн, оборвав поток мыслей, — ты должен пообещать, что не перестанешь называть меня этим чудовищным прозвищем.
— Если мой Медок просит, как я могу отказать?