Никаких продолжений

На любой вечеринке наступает тот самый отвратный момент — неизбежный, шуршащий мусорными пакетами и обманчивыми договоренностями. Даже когда все расходятся и ты остаешься наедине с собой, всё же не так паршиво, как в тот миг, когда гости начинают собираться. Со-би-рать-ся — как будто разобранные были всё это время, а теперь раз — ярким конструктором лего соединились в привычные миниатюры: «завтра рано вставать», «мне далеко ехать», «меня ребята довезут» и, конечно, «блин, я уже вырубаюсь». 

Едва первый собиратор начинает двигаться в сторону выхода вся магия исчезает, словно после теплой желтой гирлянды включили белый свет сразу во всех лампочках. Секунду назад ты была счастлива — смеялась, утыкалась кому-то в плечо, пила вино и создавала мысленные фотокарточки этой встречи. А теперь суетишься, синхронизируясь с остальными, позорно прячешь влажный отблеск во взгляде — давайте еще немного, ну, всего-то чуть заполночь перевалило.

В этот раз сдержать слезы не выходит — да и кому оно надо. О таких прощальных вечерах в песнях поют, в кино их снимают, а ты проживаешь прямо сейчас. Ладно, давайте в этот раз без словесного камуфляжа: я проживаю. Привычка писать через оптику наблюдателя въелась так глубоко, что даже в собственной жизни я — наблюдатель. Все в дело, все в книги, вся жизнь — история между строк.

Первыми запускают этот гул напряжения по нити накаливания моей боли Антиповы. Киря тихонько будит уснувшую в кресле-мешке сестру — Мари смешно дёргается, недовольно щурится и лишь больше походит на лисёнка. Я жду, пока они простятся с остальными, а у дверей не сдерживаюсь:

— Вышло так всё… нелепо. Считайте, один:ноль — я вас проиграла.

— Один:один, — поправляет меня Киря, сгребая в охапку своих пылких объятий.

— Простите.

Я выправляю тонкие пряди волос из-за ушей Мари, гляжу на этих двоих рыжиков и отпускаю их к ждущей у подъезда машине каршеринга.

За это время коробки от пиццы оказываются утрамбованы в мешок, а бокалы плещутся под водой в тонких руках Белки. С балкона тянет табаком — Тёмыч и Эля оттягивают момент прощания долгим стылым перекуром и разговорами.

— Мне пора, — Мишка смотрит на вспыхнувший оповещением экран телефона. — Бельчонок, тебя подвезти?

Понимать, что это я расстроила их свадьбу, — больно. Ещё больнее видеть сжатое пальцами Белки полотенце, когда Мишка называет её любимым прозвищем. Да, они разошлись хорошо, но нужно быть полной дурой, чтобы не замечать щенячий взгляд — его, и огромное чувство вины, воронкой вьющееся над головой — её.

— Давай, — соглашается Белка, явно в попытке избежать моих расспросов. — Даже не начинай извинять, — это уже мне. — Всё правильно вышло.

Я проглатываю фразу о том, что правильно и хорошо — разные вещи. И я украсила их с Мишкой гирляндой из последствий первого, не обещая второго.

— Отдел детских игрушек в лице Белки и Мишки отчаливает!

Я обнимаю каждого из них, ощущая, как разрастается внутри пустота — я столько лет прожила с ними рядом, приросла и привыкла, а теперь вынуждена отпустить без толики надежды на новую встречу. В таких историях не бывает второго акта, здесь все отыграно от и до.

— Мелочь с нами даже не попрощалась!

В комнату врывается ветер вперемешку с голосами Тёмыча и Эли. Вот они сидели бы до утра, до момента, когда все темы уже иссякли, а новый день начал бы стирать потихоньку воспоминания о вчерашнем. 

— Все будет лучше, — шепчу я, уткнувшись в плечо Тёмыча.

— Ты так думаешь?

Его голос волной бежит по позвоночнику и мне хочется уберечь его от всех будущих трагедий, спонтанных решений и разбитых сердец. Даже надколотых — как сказала бы Эля. Но я не могу никого спасти — себя бы сохранить к финалу.

— Я точно знаю.

Он отступает на шаг и хитро мне улыбается. Я обещала, что исправлю всё, что смогу — кажется, мне удалось. Дальше сам, дружище.

— Без тебя и твоих драм будет скучно!

— Это ты мне про драмы говоришь? — Я машу ему вслед, наблюдая, как подрагивающая в свете пары лампочек тень ускользает из моей жизни.

Мы остаемся с Элей вдвоем. Я знаю, что за ней уже приехал Славка — он не стал приходить лично, написал мне сообщение. Теплое, доброе, благодарное. Но это показатель той дистанции, что установилась между нами с самого начала: я не сильно влезала в его жизнь, он — не стал говорить мне прощания лично.

— Окстись, хватить реветь уже. Я тоже могу начать — и мы не разойдёмся до утра! Ну, ты как Мари, ей богу!

— Ты не веришь в бога, Эль.

— Зато я верю в тебя. И в себя. Считай, я придерживаюсь теории, что бог — это женщина.

— Ты невыносима!

— Это Белка — забыла уже? Я — невероятна!

Я хохочу и плачу одновременно. С Элей мы больше всех сошлись за прошедшие годы, чем-то даже срослись — я всегда так хотела быть на неё похожей! Встречу ли я её когда-нибудь ещё? Хочется всё переиграть, переписать наново, чтобы не расставаться с ребятами, не терять эту чудесную, хоть и болючую часть жизни.

— Вот и всё, — Эля разводит руками и я понимаю — держится на остатках своей стойкости. — Спасибо тебе.

Она порывисто целует меня в щеку, хватает сумку и сбегает из квартиры без лишних расшаркиваний — в этом она вся. Да и прощальных сцен и ей, и мне уже хватило.

Я оглядываю пустую комнату, где полчаса назад еще были мои любимые люди. Я вижу их силуэты, ощущаю запах парфюма, убираю окурки с балкона. Словно ничего и не было. Но они — были. Мы — были. И эта история есть.

Самый сложный момент позади — тягучие сборы прощальных аккордов. Теперь я снова одна — могу пореветь, посмеяться, даже станцевать что-то дурацкое посреди квартиры — могу. Я и раньше, могла, конечно, но всегда мыслями возвращалась к ребятам: кого выберет Белочка? Придёт ли в себя Тёмыч? Как живется Эле без любви?

А теперь в голове — тишина. Еще пару мгновений, пока в мыслях не всплывет Свят… Но это, как говорит классик, уже совсем другая история. Которую я напишу.

Роман закончен. Точка в конце предложения падает каплей грусти и смывает неверие с моего лица.

Прощайте, милые! Теперь у вас — сотни, тысячи своих жизней в других квартирах, умах и, надеюсь, сердцах.

Я обещаю — больше я не заставлю вас страдать. Никаких продолжений.

Только сво-бо-да.

И «смерть автора».