Nightmare

Это хуже ада, хуже наказание за все грехи.

Плоть ревёт мертвым гулом, кровь за мгновение стареет и гниёт с кожей;

Скользко и столь грязно, как первородный грех дояхлого икона Девы Марии.

Те прикосновения были больнее ножа в сердце, их помнишь дольше и грязнее ржавчин;

Она дёргается, но движение выходит обрывочным, неправильным. Её плечо уходит назад под неестественным углом, и боль вспыхивает слишком поздно, будто тело забыло, как предупреждать.

Лишь знакомый голос молвит одно:

«Ты уже проходила через это...»

Она не хотела быть девой Марии десятый раз, ведь девятого божьего сына съели черти заживо, поглощая молодую кровь.

Это как кричать без лёгких. Больно, рвёшь связки, но никто не слышит кроме тебя.

***

С испугом в глазах, с сужающими зрачками, вскакивает как будто бы её облили кипятком, или ледяной водой, без разницы. Сердце бьётся бешено, горло сжимается, лёгкие сжаты, адреналин разливается по венам, колет в висках и запястьях. Она лежит на земле, холодный мох вдавливается в кожу, и даже лёгкое дыхание кажется громче, чем должно быть.

Руки дрожат. Каждое движение сопровождается эхом прошлого кошмара: руки, голос, «я знаю, где трогать». Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, словно повторяя старую привычку — сжаться, спрятаться, стать меньше.

Она морщится, пытаясь понять, где она. Лес тянется вокруг, темный, влажный, с шёпотом веток и слабым шорохом листвы. Сердце постепенно замедляется, но его удары ещё громко стучат в ушах. В голове пробираются кадры вчерашнего, она выходила в без десяти два часа ночи, ходила вокруг дома; Взяла шишки да всякие травы в темноте, будто не для отваров, а для нервов выдёргивает растения, затем от усталости и легла спать. Явно это снова на фоне стресса.

Глаза сжались от напряжения, зрачки расширились, дыхание стало рваным, почти хриплым — организм не понимал, где сон, а где реальность.

Сначала был лишь тёмный силуэт за закрытыми веками, потом — ощущение чужого присутствия. Она почувствовала, как адреналин медленно переполняет мышцы, превращая каждую клетку в нервную струну. Она посмешила быстрее домой, коиорый уже не так выглядит безопасно как раньше считалось.. после того, как она была осквернена. Захлопнула входную дверь на замок, закрывая окна, она мельком увидела кое что: её взгляд выхватил силуэт за окнами в сумрачном свете деревьев, между тенями, стоял Мейсон. Он держал арбалет, движение было почти идеальным, холодным, без эмоций, но в позе, где каждая деталь — угроза и внимание одновременно. Он не смотрел на неё просто как на цель. Его взгляд был направлен на Рысь — её альтер-ЭГО, то, что осталось в глубине после всех кошмаров и ритуалов, Которое в праве кому жить, а коиу расплачиваться за грехи свои. Там, в глазах Мейсона, проскальзывала уродливая мания: похоть к её якобы "животным инстинктам", которые были всего лишь нестабильностью к её действиям, к тому, как она реагирует на страх. Она чувствовала это не сразу — сначала просто холод по спине, потом тонкий ужас, растекающийся по венам, поднимающийся от затылка к шее. Он пугал теперь ещё больше, он тепеь не считался за охотника.

Он теперь монстр.

Она сделала шаг назад, и тень между деревьев казалась ей неподвижной, но глаза Мейсона следили за каждым её вдохом, каждым шевелением. Он не спешил. Он не делал резких движений, и именно это делало его присутствие удушающим — медленный, холодный контроль, который разрезал воздух вокруг, как лезвие.

Лес был полон шорохов, но она слышала только дыхание собственного сердца и тихое напряжение арбалета. Страх накатывает её тело, а вместе с ним и то, что давало ей право убивать. Теперь всё это было здесь, в настоящем, и она понимала: это не сон, но и не совсем реальность. Это — стык, где первородный страх и память сливаются, где её тело реагирует быстрее разума, где прошлое может вернуться с холодным, безжалостным наблюдателем.

И лишь вновь в сознание произносится его слова.

«Ты уже проходила через это.

Я просто знаю, где трогать.»