Невыученная беспомощность
Что остаётся, когда ничего нельзя сделать? Когда новости, болезнь близкого или чужие решения раз за разом напоминают, как мало от тебя зависит? Мы привыкли описывать это состояние словосочетанием «выученная беспомощность». Термин стал практически попсовым: он часто появляется в текстах, речи, мемах и активно используется для самодиагностики. Из термина словно бы следует: раз научился беспомощности, значит, и разучиться – моя ответственность. Но так ли устроена беспомощность на самом деле? Любопытно, что спустя полвека в этом усомнился один из авторов термина.
История термина началась в 1967 году в Пенсильванском университете, где аспиранты Мартин Селигман и Стивен Майер проводили эксперименты с собаками (мы, честно говоря, осуждаем). Одни собаки получали удары током, но могли прекратить их, ткнув мордой в панель. Другие получали ровно те же удары, однако что бы они ни делали, это ни на что не влияло. Затем этих собак перевели в ящик с низкой перегородкой, где их тоже били током, при этом собаки из первой группы перепрыгивали перегородку и уходили от боли, а собаки из второй группы ложились на пол и пережидали удар. Объяснение казалось ученым очевидным: животные усвоили, что от их действий ничего не зависит, и перестали пытаться. Важно, что беспомощными собак назвали не за то, что они терпели неизбежные удары – на тот момент другого варианта не было. Беспомощность проявилась позже, когда выход появился, а воспользоваться им они не смогли.
Идея быстро вышла за пределы лаборатории. Селигман увидел в ней модель депрессии, и эксперименты перенесли на людей: вместо тока – громкий неприятный шум или нерешаемые анаграммы. Но с людьми всё оказалось сложнее: примерно треть участников, как вспоминал потом Селигман, сделать беспомощными всё же не удалось. В 1978 году он вместе с Лин Абрамсон и Джоном Тисдейлом впервые переписал теорию. Многое, по их версии, зависит от того, как человек объясняет себе неудачу. «Это из-за меня, это навсегда и проявляется во всём» ведёт к куда более глубокой беспомощности, чем «так сложились обстоятельства, это касается только этой ситуации, и когда-то это пройдет». Авторы различили и два вида беспомощности: личную, когда другой на твоём месте бы справился, и универсальную, когда исход не зависит ни от кого. Самооценку подтачивает прежде всего первая.
Когнитивному терапевту эта версия понятна с полуслова: объяснения, которые человек даёт событиям – его ежедневный рабочий материал. Из неё же вырос интерес Селигмана к оптимизму. Но для нашего вопроса, пожалуй, важнее различие личной и универсальной беспомощности. Сложно винить себя за то, что не зависит ни от тебя, ни от других. Это всё равно что критиковать себя за плохую погоду.
Второй раз теорию переписали почти через полвека, и куда радикальнее. Все эти годы Майер продолжал изучать беспомощность на крысах. Странность, к слову, была заметна ещё в первых работах: «выученный урок» почему-то выветривался за два-три дня. В 2016 году, к юбилею теории, Майер и Селигман опубликовали в Psychological Review статью, где прямо признали неточность своей изначальной теории: пассивности не учатся. Долгое переживание боли само по себе возбуждает группу серотониновых нейронов в стволе мозга, и те в ответ запускают реакцию оцепенения и страха. Это базовая реакция, запускающаяся по умолчанию. Мозг же, напротив, учится именно контролю: когда совершаемое действие прекращает боль, префронтальная кора замечает эту связь и приглушает сигнал "замри", идущий из ствола. Если же на время отключить префронтальную кору, крысы, способные прекратить воздействие тока, начинают вести себя как беспомощные. Если, наоборот, активировать, беспомощности не возникает даже у тех, кто ничего сделать не может. Тут будет к месту отметить, что среди ключевых слов этой статьи есть слово «надежда».
По-новому объясняется и эффект, который Селигман и Майер описали ещё в 1967 году: собаки, которые сначала научились прекращать удары, потом не становились беспомощными даже от неизбежных. Это назвали иммунизацией. Теперь понятно, что опыт контроля перестраивает связь префронтальной коры со стволом мозга, и защита может срабатывать даже там, где сделать уже ничего нельзя. Эксперимента на крысах показали, что этот механизм работает при двух условиях. (1) Активация коры не дает иммунитета в спокойной обстановке: нужен опыт действий в состоянии стресса. (2) Помогает только такой контроль, при котором животное отслеживает связь между действием и результатом; навык, заученный до автоматизма, не защищает.
Оговоримся: всё это данные на крысах, причём в основном на самцах – у самок в экспериментах той же группы контроль от последствий стресса не защищал. Насколько выводы переносятся на людей, пока во многом открытый вопрос, и с тезисом «беспомощности нельзя научиться» согласны не все.
Легко относиться к оцепенению как к ошибке, которую человек допустил и теперь должен исправить усилием воли, хотя, если верить Майеру и Селигману, так нервная система по умолчанию отвечает на затянувшуюся угрозу. С другой стороны, идея, что всё временно и поправимо, когда происходящее с человеком действительно затягивается надолго и затрагивает всю его жизнь, меняет одно искажение на другое. Беспомощность, в том числе универсальная, начинается тогда, когда из этой оценки вырастает «ничто не имеет смысла» и человек перестаёт делать даже то, что ему по-прежнему доступно: болезнь близкого не отменишь, но можно быть рядом и не ставить крест на собственной жизни. В прошлом посте рубрики #какжить мы писали о дихотомии контроля и том, как важно различать, что мы контролируем, а что – нет. Пересмотр теории "выученной беспомощности" подсказывает следующий шаг: опыт контроля в одной ситуации помогает выдерживать отсутствие контроля в другой, возвращение агентности хотя бы в чем-то одном уже целительно.
И, возможно, когда человек говорит «у меня уже выученная беспомощность», он ошибается только в одном. Беспомощность может быть объективной, но "выучить" можно, напротив, что от тебя хоть что-то да зависит. И учиться этому, судя по всему, приходится как раз тогда, когда сделать почти ничего нельзя.