Невежда

⭑⚝ : эстетика зарисовки

⭑⚝ : при прочтении поставьте на повтор Хор Иоанна Дамаскина — Конец былины

─── ⋆⋅☆⋅⋆ ───── ⋆⋅☆⋅⋆ ───── ⋆⋅☆⋅⋆ ───── ⋆⋅☆⋅⋆ ───── ⋆⋅☆⋅⋆ ───── ⋆⋅☆⋅⋆ 

Магическое песнопение церковного хора достигало вытянутых сводов храма, тревожно звеня там, в вышине. Тонкая фигура, сопровождаемая безумными взглядами послушников, коими полнился зал, плавно плыла к алтарю. Кружевная вуаль на ней была до того длинной, что змеилась под ногами, норовя сбить гордый шаг, однако это оказалась не под силу даже объединенным войскам, гнусно предавшим своего господина. В эхе звонких голосов растворялись жаркие шепотки жаждущей крови публики, едкие комментарии, отпускаемые прихлебателями победителей, и… тихий скрежет ржавых цепей, сковавших фарфоровые запястья одинокой фигуры, достигшей ступеней пред алтарем. 

— Покажите его лицо!

Он не был уверен, прозвучало ли это в действительно, или же мысли всех присутствующих слились в едином желании настолько страстно, что не пристало нужды его проговаривать. Бледный мальчишка с туго заплетенными в широкую косу волосами цвета перезревшего пшеничного поля подбежал к замершей фигуре и дрожащими руками сорвал колышущуюся от частых вздохов народа вуаль. 

Рассветное зарево, оказавшееся еще одним жадным до развернувшейся трагедии зрителем, алчно заполняло собой мрамор солеи. Золотой свет оседал и на фигуре — казалось, она вся была соткана из первых солнечных лучей. Казалось, рассвет обладал настолько большим могуществом, что смог на мгновение стереть багровые следы человеческой извращенной природы, грязными пятнами въевшимся в широкие белые рукава. Казалось, солнце решило смилостивиться и представить жертвенного агнца в лучшем виде: в растекшемся золоте вмиг побледнели отпечатки грязных сальных пальцев на набедренной ткани широких брюк, а одна так и не сорванная звезда на спокойно вздымающейся груди прощально, но гордо, подобно своему хозяину, вспыхнула в огне зарева. Серебро уцелевшего глаза нагрелось, словно перед плавкой, и наполнило взгляд еще большей непокорностью. Волосы такого же цвета, что и очи, поглощали жаркий свет, превращая его в ледяные блики, подобные тем, что танцуют на клинке, стоит ему покинуть ножны.

И тогда солнце побледнело. Стоило единственному наследнику короны поднять взгляд к мозаичным окнам, свет вмиг потерял свое тепло, словно не солнце, но луна заглянула в это место, полное жажды крови. Обескровленные губы остро изогнулись на такую природную трусость. Минув ступени, еще юноша, никак не мужчина, обогнул алтарь. Темные фигуры палачей дрогнули, однако одним быстрым раздраженным движением тонкая рука остановила их. Наследник, подобный сыну зимы, вскинул рукавами — и в следующий миг алтарь стал для него постелью. Даже когда его лопатки коснулись холодного камня, юноша не растерял своей гордой осанки. Кровавая пустота на месте его потерянного глаза напоминала сцену расправы гончих над загнанным в снежной роще зайцем: чистота снега окрасилась вином, выжатым из чьей-то жизни. Юноша прикрыл уцелевшее веко — его лицо казалось до того безмятежным, что палач, уже занесший тяжелый меч над тонкой шеей, вдруг усомнился в своем предназначении: он ли сейчас приносит приговор, вынесенный этому человеку? Или этот всеми ненавистный в этом храме наследник насмехается над представлением, разыгранным в его честь?

Внезапно юноша распахнул глаз: его серебро, казалось, источала ядовитое сияние, оттого руки прошедшего не одну казнь палача дрогнули. Нет сомнений, агнец заметил нерешительность мясника над ним, однако подобные люди не стоили даже тени его усмешки. Взгляд, полный холода острого клинка, скользнул прочь от стеклянного витража над ним и устремился к плотно запертым далеким дверям. Кто знает, что хотел найти тот взгляд: узкую полоску свободы или чью-то тень? 

Всего на секунду палач устыдился себя за мимолетную слабость и тотчас обозлился на того, кто пробудил в нем столь мерзкое чувство. Повернув шею, наследник по-прежнему смотрел на двери — и от осознания, что в таком положении рубящий удар вызовет мучительную боль, мясник возрадовался. 

В этот раз унисон хоровых голосов обессилел перед мерзким хрустом, с которым холод железа погрузился в мягкую плоть. Серебро приняло форму холодной слезы, бедно скатившись по бледной щеке и смешавшись с хлынувшей кровью. 

От поданного вина солнце опьянело, разгоревшись с новой силой.

***

— Куда же ты! Там стены огня, одумайся!

До стертых ран пришпоренный конь несся сквозь охваченный пламенем город. Наездник до того крепко сжимал вожжи, что пасть животины наполнилась пеной, а грызло заскрежетало по мощным зубам. Тяжелый плащ с богатым мехом на плечах разрезал красное марево огня своей тенью, пока его хозяин плотно приникал к мускулистой шее коня, подгоняя его безжалостными ударами. 

— Власть — явление временное. Мудрые правители это понимают, глупцы же мечтают о вечности.

— С каких пор наш наследничек такой праведный?

— Невежда. 

— Безграмотность не порок. Не смотри свысока лишь потому, что ты образованнее меня.

— Над кем же тогда легче властвовать, мой милый?

— Власть есть не обладание знаний.

— Верно, власть — это не обладание знаний. Власть есть разница в обладании знаний.

Вокруг свирепствовало пламя, однако вместо его языков в алых глазах отражалась лишь призрачная фигура. Всадник, когда-то нареченный “невеждой”, мчался навстречу своему королю, моля божеств, в которых ранее он никак не желал верить, успеть. Скорее, скорее — прорваться сквозь огонь, обогнать восстающий рассвет.

Конь встал на дыбы, испугавшись обрушившейся на дорогу крыши ближней лавки, однако юноша на нем, что в своей одержимости увидеть наследника рассвирепел пуще окружающего пламени, упрямо сжал вожжи, направляясь прямо сквозь полыхающую стену. Плащ тотчас вспыхнул, запахло жженой плотью, однако алые глаза ни разу не опустили взгляда с дороги, ведущей в гору, к храму. 

Капризный ветер впал в немилость от такого вопиющего упрямства: обрушившись на всадника, он бил по его разрумяненным щекам, тянул за шелк темный волос, заплетенных в высокий хвост, оттягивал длинный меч, звонко хлопающий по бедрам от лошадиного галопа. 

Что сказал бы его король, увидев такую картину? Обезумевший от тревоги расставания невежда бросается в огонь, желая поймать за хвост несбыточную надежду. Достаточно ли стоящее зрелище для того, кто хотел властвовать над ним?

— Не умирай, — цедил юноша сквозь зубы, не чувствуя жара пламени. — Не умирай, чтобы вновь смеяться над таким невеждой, как я.

Пока шпоры безжалостно входили в разгоряченную плоть, вожжи до кровавых полос стягивали руку, словно наездник желал разделить боль, что доставлял животине под ним. Однако вместо давления грубо выделанной кожи он чувствовал ленты, скользящие сквозь пальцы в ночь затмения, когда король позволил расплести его прическу, вместо хлестких пощечин ветра — трение кружев длинного рукава, стоило наследнику коснуться его лица.

Визжало пламя, растекался рассвет, однако ни багряные всполохи огня, ни пурпур восстающего солнца никак не могли соревноваться в блеске с алыми очами спешащего всадника. Словно налитые только спущенной кровью, глаза горели до того ярко, что цвета вокруг казались на несколько тонов бледнее. Ни буйство природы вокруг, ни смерть загнанного коня под ним, ни хлынувшие, словно крысы, блюстители новой власти не могли остановить облаченного в мрак ночи юношу. 

Блеск меча, разгневанные крики, чавканье разрываемой плоти — когда он достигнул дверей храма, прекрасное лицо оказалось залито кровью. И даже так кровь предателей не имела такого насыщенного цвета, как алые широко распахнутые в удивлении глаза. Эти демонические очи, устремленные вглубь зала, жадно рыскали, пока не замерли на теле, распростертым поверх алтаря. Хор, потревоженный внезапно объявившимся гостем, расстроился, упустив мелодию, и в ужасе, как и остальные послушники, уставился на двери.

Невежда, подобно демону, вошедшему в святыню, вдруг безумно рассмеялся. 

— Есть ли в мире что-то, что было бы ярче твоих глаз?

Мой дорогой властитель, твоя кровь оказалась ярче моих глаз.