Неужели жива?
Йоле проснулась от тишины.
Не от звуков лагеря, не от ругани тренера, не от сопения татапов. Просто тишина. Гулкая, звенящая. Такая, от которой сразу становится не по себе.
Она открыла глаза. Потолок ангара — знакомый, с паутиной проводов и лампочек. Йоле лежала на его любимом диванчике. Укрытая его халатом. Рядом — никого.
Она повернула голову. Медленно, потому что шея затекла. Пол был пуст. Только тёмное пятно на том месте, где он сидел. И всё.
Он ушёл.
Первое чувство — паника. Лёгкая, но острая. Йоле приподнялась на локте, и тут же мир качнулся. Голова закружилась. Все тело рухнуло обратно на диван.
Слабость. Такая, что даже пальцы дрожат. И голод. Не просто голод — зверский, выворачивающий. "Как будто неделю не ела"- подумала она. Живот сводило, во рту пересохло. Йоле облизнула губы — они были сухими, потрескавшимися.
Она лежала и смотрела в потолок. Вспоминала. Река. Его руки. Шприц. Темнота. Всё это было как в тумане. Но одно точно помнила: Он нёс её через реку на руках.
Йоле закрыла глаза. В груди что-то сжалось. Где он? Почему его нет?
Пока его не было, она решила попытаться хоть что то сделать, не смотря на слабость.
Медленно. Осторожно. Сначала села. Голова снова закружилась, но она удержалась. Спустила ноги с дивана. Пол холодный, босые ступни дёрнулись. Йоле посмотрела на себя.
И замерла.
На ней была не её одежда. Точнее — не было рубашки и... ЛИФЧИКА!!!!. Её бохо-рубаха исчезла. Вместо неё — бинты. Плотные, аккуратные, наложенные умелой рукой. Они обвивали её грудь, как корсет. Под ними — чистая марля, чуть влажная от какой-то мази. А поверх — его халат. Накинутый на плечи, как одеяло.
Она посмотрела на бинты. Потом ещё раз. Потом медленно, очень медленно, поняла.
Её рубаха была мокрой, грязной, пропитанной кровью и речной водой. Чуддикенс не мог оставить Йоле в ней. Он должен был обработать рану. И... ему пришлось снять её. С неё.
Она представила это и лицо залилось румянцем. Его руки. Его лицо. Как он, гений, который строит пинболы и разбирает зомби по косточкам, стоит над ней с бинтами и краснеет. Как он отводит глаза. Как он, возможно, ругается себе под нос, потому что «это же просто перевязка, Чуддикенс, сосредоточься, ты учёный, чёрт возьми».
И вместо того чтобы просто обработать рану на руке, он замотал ей грудь. Полностью. Аккуратно. Как будто прятал от самого себя. Как будто не мог смотреть.
Йоле прижала ладонь к бинтам на груди. Они пахли лекарством и... немного им. Озоном. Маслом. Кофе.
Шаги.
Она вздрогнула. Кто-то шёл к ангару. Тяжёлая походка. Правая нога чуть волочится. Это он!
Дверь скрипнула. Йоле не успела лечь обратно — сидела на диване, укрытая халатом, с прижатой к груди рукой, красная как маков цвет.
Чуддикенс вошёл в ангар. С двумя сэндвичами в руках. Сэндвичи были кривые, но щедрые — с мясом, с сыром, с зеленью и походу каким-то соусом. Он держал их, как драгоценность.
Увидев Йоле, он замер. Прямо на пороге. Посмотрел неё. На ее руку у груди. На бинты, которые выглядывали из-под халата. И покраснел.
Не так, как Йоле. Мягко, чуть-чуть. Краешки ушей, шея. Стало понятно – он тоже думал об этом. О том, как перевязывал. О том, как старался не смотреть. И как смотрел, наверное. Немного. Совсем чуть-чуть.
Он откашлялся. Голос сел, пришлось начать заново:
— «Я... это... принёс поесть. Вы... вы должны поесть. После нейтрализатора нужны силы. Калории. Белки. Углеводы. Я... эм...»
Чуддикенс замолчал. Посмотрел на сэндвичи. Потом на Йоле. Потом снова на сэндвичи.
— «Я не знал, что вы любите. Там есть и мясо, и сыр, и... зелень какая-то».
Он подошёл. Протянул ей сэндвич. Рука дрожала. Совсем чуть-чуть.
Йоле берёт сэндвич. Их пальцы почти соприкасаются. Она смотрит на него из-под ресниц — впервые прямо, без паники. И тихо, хрипло, но чётко говорит:
— «Спасибо. За... всё. И за бинты тоже».
Йоле видит, как его уши становятся пунцовыми. Чуддикенс отводит взгляд. Кашляет. Потом смотрит на неё — смущённо, тепло, живо — и говорит:
— «Это... это было необходимо. С медицинской точки зрения. Я... я не смотрел. Почти. Ну... я старался».
И она ухмыляется. Кивая.