Несколько игл

На юго-востоке Второго Челябинска, после развязки, друг детства ожидал у подъезда хлопчатобумажной бежевой пятиэтажки, надутой над хоккейной коробкой: мы следовали дворами на КБСе и дальше, как белые бестрепетные корабли ртутного моря, вдоль белых стен белой извёстки нашего имени. Что-то и прямо сейчас изводит отсюда магнитами ложного тяготения, и приходится колебаться, проходя в бронзовый город, где ещё не было гравитации, как ткацкая игла или требуха аудиокассеты (Чужая Боль). Прямые улицы (на правой стороне… — не успел выдумать, мысль сбилась на другую сторону: на ней никого).

Кисея самозваного сквозняка всё ещё тянется по брошенным комнатам, а во Втором Белграде ветер силится выдавить стёкла моей запаянной тихой квартиры в доме, из которого куда бы ни шёл, всюду в горку. Сердце, бледная аквариумная рыба, всего боится. В мёртвом городе Прочих сил я грелся в старых автобусах, прижавшись к кожуху двигателя, спал до конечной, и всё ещё спал бы, если б не Прочие силы и этот ветер, вынудившие меня: теперь я мучаюсь ежечасно, а они действуют в отдалении от моей трясущейся тени. Доныне я жил с надутым анестезией сердцем: обморок, как бирюза, располагался повсюду, тополя звенели белыми заострёнными листьями в ледяном июньском воздухе над проспектом Победы, где проносились на гиперзвуке тени забытых фиакров и пенилось электричество шиномонтажек и новых, умытых хлором ТЦ (скажем, «Фокус», — какое ещё название могла подобрать проницающая стратосферу иглами бледных комет кронпринцесса Действительность, — и фокус состоялся), или над пневмой бульвара, огибающего Малую Бронную (молись, чтобы достало сил сделать ещё 300–400 шагов до фольгированной аудитории, где завихряется пустая прохлада озона, ввинченная в текущее прошлое прямиком из грядущего, где уже разнесены на световые столетия все атомарные решётки признаков и предметов): судя по всему, если пожертвовать церемониальной оболочкой черепа, обнаружится, что я всё ещё там — может, направляюсь выбросить белоснежный мусорный куль в десятитысячетонный бак, привалившийся к пояснице хрущёвки? Может?..

Нечего взять с этих воспоминаний о ненастоящем: в коридоре Медакадемии Памяти никого, только вдали ложными вспышками мерцают переходящие с одного берега на другой лаборанты, клонящиеся белые хризантемы моего задутого зрения, в нейтральной зоне, на погранпереходе Светотень. С оборотной стороны здания, на парковке, сухой сентябрь терзает вздетую где-то красную ничейную ленту: само воспоминание, не иначе; а в это время мотыльки анемии-расплаты оцинковывают лёгкие, и кровь наливается бежевым снегом этих окраин — в темно-(не тёмно-)лиловом троллейбусе увозят маленькое мейстерзингерское сердце к полуподвалам швейных цехов и пергаментным театрам, где цокают в полостях цемента сверчковые стрелки часов и вечно тот же ацетиленовый свет проницает поры уборных, гримёрок и классов.

Вдоль белых стен Второго Белграда, задвоившегося на сетчатке перебежчика, принца-посыльного, белой раной цветения пробившего мне диафрагму на углу Цариградской и Деспота Стефана, следует в аэропорт Медакадемия Памяти. Друг встречает меня у подъезда. Пустуют коричневые поликлиники. На идущих проспектом Свечения к лимонному озеру осени сыпется известь и пепел Второго Челябинска, пока телепорт не проглатывает этих идущих в бушующем сквере у кинотеатра им. Пушкина, под бежевой башней — и где они? Нет в бриллиантовом воздухе даже полиэтиленовых признаков их имён. Друг встречает меня у подъезда. Звякает сетка, ограждающая площадку для игр с мячом, всякий раз, когда налетает ветер Второго Белграда, и вдалеке, за перегорающей стройкой, мается принц-посыльный, белое сигнальное пятнышко: будто сквозняк выдул из распахнутых окон чьей-то квартиры флаг прозрачного тюля

Мне снилось, что в рубиновом гроте хорошо знакомой квартиры около белоснежного хладокомбината я лежу без сна и жду такси до неизвестного мне общежития цирка, где-то в общем месте Второго Челябинска и Второй Москвы: я не запомнил бы этот сон, как и прочие, если бы ветер Второго Белграда не принялся тщанием Прочих сил вырывать лист кровельной жести. Я проснулся от грохота. Ещё не рассвело. Эта открытка добралась ко мне пустой, как и прочие. Общий тираж белых бабочек алюминия, саднящих извёстку Второго Белграда во имя обратной, недействующей Луны, давно перевалил за миллион. Но и этого мало. Этого мало, как мало принца-посыльного, отмеряющего двадцать жалких минут, в которых можно укрыться чертёжной бумагой Медакадемии Памяти, чтобы выдуть бутыль минеральной воды и перебрать ещё две-три страницы всеобщего словаря синонимов (издание десятитысячное, дополненное — но и этого мало). Куда бы она ни шла, Медакадемия Памяти, всюду латексная действительность на микрон впереди; флаг, сорванный ветром, накрыл её лицо, и теперь везде один только белый, бежевый воздух этого флага. Проволоки общей связи брошены (сдуты ветром). Остаются отдельные эпизоды: они — асимптоты.

И тогда дело делается, скажем, на умытой серой вуалью паники платформе Владыкино цветущего горла, но этот эпизод то ли так тщедушен, то ли, напротив, так близок к разлому Медакадемии Памяти, что за зрачками восковые реконструкторы без спроса меняют позы и паузы: теперь белым листом кровельной жести, сорванным ветром, принц-посыльный маячит в ржавой нише одного из переулков на Пушкинской, перегорая в помехах извивающегося флага, исчезнувшего соучастника. Он безмерно долго едет со мной в белом поезде, вместе с немногими остальными. Некуда деться, всюду действительность острит свои иглы, как здесь, так и в парадных цехах Медакадемии Памяти. Без избавления приходит весна. Рокочущий ветер Второго Белграда выдавливает стёкла моей квартиры, и я просыпаюсь. 

Зелёным бутылочным огнём горят пустые аллеи ночной листвы, ведущие к парку Шумице твоих стрел в яшмовом пузыре Второго Белграда, не разговаривающего со мной афишами поздних прогулок: вся эта предполагаемая проза, что она? она вызвана длинным затмением зрения, пересвеченными пятнами на плёнке, там, где рухнувший на листву отблеск лунного города Хлор выел эмульсию, или, скажем, попытками свести воедино показания неотчётливой памяти (чтобы что?), вопреки (только кажется, что вопреки) девальвации достоверного, или ничем не вызвана — ниоткуда не начинаясь, не шагает ли кренящейся улицей, огибающей Шумице, как само Разочарование, даже если принц-посыльный, пробел, язвит уголок её громадного влажного глаза, общего с наблюдающей нас Действительностью: на орбите Шумице, но не поблизости, и уж конечно не в недрах лакированного беличьими кистями апреля парка, где незнакомец, которым я был, перешептывается сам с собой, пока османский полумесяц, ресница, сыпется матовой пудрой равнодушного проницания на всякий изгиб реальности, проходя даже сквозь память — и потерянный где-то блокнот, который уже не найти, подвержен, однако, тому же самому свету, которому я внимаю под осыпающейся Луной (видна отовсюду, из какого Второго города ни взгляни, она вечно та же и равноудалена, демонстрируя собою ни что иное, как нашу идеальную родину, не так ли?) в пятнистом от фонарей и остывшем, как брошенная на камнях побережья кость, парке Шумице (или, если угодно, любом другом парке этой паскудной реальности — но обольщаться не стоит, любая другая реальность ни капли не лучше) сквозь рябящую обещанием забвения тьму которого я провожаю глазами долгий, пустой как часовня автобус, и здесь сошедшая с орбиты свинцовая игла, до того обитавшая на дальних полях притяжения, пробивает висок и уходит в землю, уводя за собою мою железистую белую кровь. Закрывая глаза в этот раз, я с удивлением вспоминаю нежданные сосны над песком йодного озера, и через мгновение вновь оказываюсь совершенно один в любом из Вторых городов, тщетно пытаясь сорвать рычаг аварийной связи — но связь прекращена.

Здесь, подле потопленного в лопухах остова старой «Вольво», или здесь, где покинутый ТЦ сочится светодиодной росой, или здесь, в горле парка Ш.: любые из этих мест, согнув свою гордость, можно было бы полюбить, но ничто из меченого действительностью больше не вносит свои жезлы в Медакадемию Памяти (можно отметить, что в мире есть пара выпавших мест: их легко очертить, они в Первых городах, где время течёт как и прежде, но уже невзирая на полупрозрачные тени моих прогулок): Аллегория, Психея, ветрено во Вторых городах, где посланник Хлора ложным лунным лучом, пробившимся через тысячелетия листвы, наполняет смятые пластиковые стаканы в углу забытого цеха, или ходит по кругу перед одной из скамеек, демонстрируя пригрезившемуся другу долгожданный телекинез, добытый просто из майского воздуха, как в окрестностях Оптического парка, в Первом городе (любом из них), а из тёмной травы в круг зажжённого церемониального света бог знает откуда является ёж, совершенно нейтральный зверь, уже через мгновение исчезая в провалах парка Ш. Нельзя уверенно утверждать, но не исключено, что в потерянном блокноте признаки этих предметов были изложены куда более достоверно, как в гербовнике всех вещей («в скошенном лазоревом и червлёном поле положена серебряная полная луна, безликая и совершенного круга, обременённая чёрною иглою, поставленною в столб остриём книзу»), а нам достались теперь лишь вопросительный парк Шумице, его меланхолия, его подражания Хлору, его газированная вода, обратный отсчёт. Ничего не поделать: ещё по привычке треплется за ветвями белое облако принца-посыльного, но попытки-приманки, не в силах свести воедино признаки и предметы, валятся белыми осами на латунь и авиационный алюминий Второго Белграда.

Во Втором Белграде дождь. Какими путями идут эти метеосводки, и не лучше ли оставаться на их стороне, не призывая ещё один тщедушный сюжет? Ангел-вестовой, заплутавший в этих местах, теперь окольцован палладием подземелий, и его даровая гигаваттная люминесценция кипятит упрощённую воду, вращая турбины Второго Белграда, и под захлопнувшейся крышкой города ветер, доводя до тошноты, мыкается среди белых центрифуг, вблизи одних и тех же сюжетов (память, парк), в помрачённых дождём завитках парка Шумице и в раскрытых на ночь прачечных Hotel Srbija, пока перелётный повествователь, которым я был, наблюдает долгое странствие сияющего отстранённым фонарным огнём земляного червя по мокрой асфальтовой полосе — сродни принцу-посыльному, чьё путешествие проложено белой лентой по перевалочным терминалам Второго Константинополя, Второго Еревана, Второго Тбилиси, города Хлор: в нём, как в спутниковой тарелке, по кругу (не в силах достичь центра) катается белый каменный шарик, оникс, Аякс, и это именно он, виновный в пленении ангелов, утрате последних, даже не действующих сил, виновный ветром Второго Белграда, видениями Второго Челябинска, некрозными провалами съеденных сернокислотной ночной листвой дворов, окружающих Шумице, и самого Шумице, учреждённого как убежище, орнамент, скрывающий дезертира, выпитого удручающими путями действительности, по которым не удаётся сойти к воронке лунного тяготения, откуда выдачи нет: выметенный с прежних орбит, ныне он лишь наблюдает, как действительность я́звит и жжёт пленённых ангелов его имени палладиевыми иглами своих хитростей, электростанций — утратившие избранную однажды форму, теперь они приводят в движение трамваи и велосипеды Вторых городов: не более чем фотовспышки, сигнальные ракеты, гудки локомотивов.

Война всех против всех проходит траекториями небесной механики, продолжаясь, пока я еду в автобусе вдоль белой кости павшего в позапрошлом тысячелетии архиангела, от запястья к локтю, соприкасаясь лопатками с белой попутчицей всякий раз, когда под колёса бросается очередная борозда, оставленная прежними жертвенными лезвиями: две точки на двух сторонах двух костяшек домино. Принц-посыльный, Прочие, ещё не пленённые ангелы (силы), некоторые Первые города вращаются по дальним орбитам, лишь на мгновения прошивая войну и засвечивая стремительными кометами своих появлений кадры документальной хроники, а мы с малокровной попутчицей-двойницей, тенями Вторых городов, парком Шумице, начинённом миллионами ржавеющих в одуванчиках стрел, вертимся в самом центре, располагая лишь покрывшимися росой бутылками с минералкой и устройствами белого шума, останавливающими сны ближе всего к реальности, в пунктах Альтерация, Аллегория. Стемнело, пока мы ехали. Выходя, я оглядываюсь: автобус отходит к предплечью, звеня иностранными монетками. В нём никого.

Финифть и металл Второго Белграда жалит лёгкие ветвями кедров. Сны проясняются геральдическими свидетельствами стекла, работой не аллегорий и не видений и не якобы причудливых свойств, присущих даровым (едва ли достоверным) воспоминаниям или пустым пересказам сновидцев, нет — только торсионных траекторий белых трансатлантических ангелов. Всё это лишь для Прояснения и его именем: мы живём в долг, и провалы, чинимые пленённым электричеством, рассеяны метеоритным огнём, воем сирен аварийных бригад и каштанами, и нами самими — скажем, в вечной мерзлоте транзитных зон аэропортов: Альтерация (ATR), Белград-II (BLD), Василиск (SLK), Галлиполи (GPL), Диастола (STL), Европа (VOP), Затмение (ATN), Истребление (ITR), Йод (IDD), Кавалерия Лёгкая (KVL), Медакадемия (AAM), Недоразумение (NZN), Офир (FIR), Падение Птиц (PDP), Расплата (RPT), Старт (STR), Тихая (THA), Ульсгор (USG), Финиш (INI), Хлор (HLR), Цирк (CIR), Челябинск-II (LBK), Шумице (MCE), Щитоносец (TNC), Электричество (KTR), Юг (YYY), Ясность (SOT).

Всё сходится вновь в одном из транзитных сновидений, но фокус луча рассеивается в сверхдавнем космосе, откуда приходят намагниченные кометы, август-гипнотизёр, иглы, анилин, авиационный алюминий и откуда Луна: белое вино подобных мороков-отступлений быстрее всего проницает синапсы грезёра за шатким столиком, наблюдающего сквозь расколотый перепадом температур гранёный стакан за тяжким эмалевым воздухом и принцом-посыльным, вытягивающим милостыню иностранной речи из прихожан-прохожих на той стороне полузатопленной улицы, напротив циркового кафе — всё это в рассеянном свете, пробившем еловые лапы, чтобы поддеть латунным ключом крышку над местом, где нет места и времени, в Angle Mort, где сами мы оказались принцем-посыльным, Медакадемией Памяти, рухнувшей на оснастку Угла белым, не отбрасывающим тени метеоритом; в A. M., где свет течёт мерцающим скотчем по куполу и зарницы, наудачу спроецированные на купол Угла из отдалённых уже на миллиарды световых лет городов, являют видения и гимны Второго Челябинска (у проходной Цинкового завода тормозит бирюзовый «солярис» с одним из соучастников), Второй Москвы (над бульварами полдень), Второго Белграда (один из ангелов Прочих сил долго идёт против ветра через промзону к Дунаю своего имени), Второго Тбилиси (спутниковые тарелки полны мокрым снегом окраин).

Ветрено в любых городах. Давно сломлены дальние телепорты, и лишь в прозекторских гротах-умножителях, черепах музыкальных шкатулок, ещё умирает, продлеваясь ежесекундно на секунду вперёд, тёмный звук их отхода: нет путей в Угол, кроме тех, что однократно проложены фрезой отстегнувшейся от спасательных тросов памяти — утратой блокнота с пролегоменами к нескольким неистово-белым синонимам, траекторией падения потерянной монеты, долетевшей до земли уже с изнанки сапфирового воздуха, в резаной ране которого она провела, прежде чем полыхнуть отблеском заёмного света на брусчатке Угла, миллиард мгновенных лет; в конце концов, обратный магнетизм, выталкивающий Медакадемию Памяти прочь от чего-то, что является чем-то таким, ничем иным не являясь, тоже свидетельствует перед усталым толкователем-астрономом о контурах схлопнувшихся путей, которые вели, но уже не ведут, в Angle Mort: не Второй, но и не Первый вечнозелёный Угол потерянных вещей под светом звезды Истребление Городов, ограждённой газопылевыми тысячелетиями от послушников за телескопами, метеоритов, ангелов Прочих сил, от принца-посыльного с депешей, провалившейся за подкладку белого плаща антиматерии его имени; только из лунного Хлора ещё недавно ходили экспрессы к Углу, оттого нас так мыкала и тяготила Луна, но последний экспресс ушёл, и теперь тем, Иным, нечем заняться на посеребрённых площадях лунного города, в тени водонапорной башни, нагнетающей фосфоресцирующую ночную воду в чаши и фонтаны города Хлор. Разве что развоплощением? 

март-май 2026